Наши газеты разделяются на два лагеря: одни из них пугают публику передовыми статьями, другие -- романами. Есть и были на этом свете страшные штуки, начиная с Полифема и кончая либеральным околоточным, но таких страшилищ (я говорю о романах, какими угощают теперь публику наши московские бумагопожиратели вроде Злых духов, Домино всех цветов и проч.) еще никогда не было... Читаешь, и оторопь берет. Страшно делается, что есть такие страшные мозги, из которых могут выползать такие страшные "Отцеубийцы", "Драмы" и проч. Убийства, людоедства, миллионные проигрыши, привидения, лжеграфы, развалины замков, совы, скелеты, сомнамбулы и... чёрт знает, чего только нет в этих раздражениях пленной и хмельной мысли! У одного автора герой ни с того ни с сего бьет по мордасам родного отца (очевидно, для эффекта), другой описывает "подмосковное" озеро с москитами, альбатросами, бешеными всадниками и тропической жарой, у третьего герой принимает по утрам горячие ванны из крови невинных девушек, но потом исправляется и женится без приданого...
-- Кончайте поскорей ваш роман, М. Н.! -- говорит один редактор своему романисту-поденщику.
Романист сажает всех своих героев в кукуевский поезд и -- трагическая развязка готова. Страшна фабула, страшны лица, страшны логика и синтаксис, но знание жизни всего страшней... Становые ругаются по-французски с прокурорами, майоры говорят о войне 1868-го года, начальники станций арестовывают, карманные воры ссылаются в каторжные работы, и проч... В завязке кровопролитие, в развязке тетка из Тамбова, кузина из Саратова, заложенное именье на юге и доктор с кризисом. Психология занимает самое видное место. На ней наши романисты легавую собаку съели. Их герои даже плюют с дрожью в голосе и сжимая себе "бьющиеся" виски... У публики становятся волосы дыбом, переворачиваются животы, но тем не менее она кушает и хвалит... Ей по душе наши маралы... Suum cuique... {Каждому свое... (лат.).}
<36. 8 декабря>
Рыков, в одной из своих речей, советовал почтить одного публициста памятником. Не отрицая заслуг этого обожаемого публициста, я все-таки думаю, что было бы справедливее, если бы сначала были почтены памятником лица нижепоименованные, состоящие защитниками по рыковскому делу.
Одарченко -- выходец из Хохландии. Говорит языком Тараса Бульбы. Говорит не столько с убеждением, сколько с чувством. Желая залезть в души присяжных, во время речи вытягивает шею... Защищает самого... Работа непосильная...
Беляев -- помогает предыдущему склеивать расколоченное реноме самого. Молод, но лыс, как планета луна. Состоит письмоводителем совета присяжных поверенных, о коем еще псалмопевец сказал: "блажен муж, иже не иде на совет" и проч...
Скрипицын -- спереди и сзади похож на льва, перенесшего тиф и спинную сухотку, сбоку же имеет вид вешалки, на которую для проветривания вывешен фрак. Худ, бледен и тощ, как тень в "Макбете". Говорит голосом молодого псаломщика, отчеканивая каждое слово и оканчивая речь дьячковскими "выкрутасами". Состоит великим визирем "России", в России же без кавычек играет еще пока роль невидимого светила. Защищает Ивана Руднева, одного из членов "директории".
Фогелер -- маленький, черненький адвокатик, защищающий второго вице-директора Никифора Иконникова, впервые на суде услыхавшего о существовании на этом свете процентных бумаг.
Курилов -- солидность, статность и бельведерство, повышенные в квадрат. Галантен и изящен, как молодой английский скакун, почтителен и учтиво-медоточив, как гуманный секретарь консистории. С лица его летом течет патока, в холодное же время сыплется сахарный песок. Почтительности учился по письмовнику Курганова, откуда с усердием, достойным иного применения, выштудировал все существующие на свете чин-чинапочитания и сладости: "почтительнейше, покорнейше, ваше превосходительство, беру на себя смелость" и проч... В прошлом защищал Мельницкого, а в настоящем точит острие своего языка на бухгалтере Матвееве, "проводившем" по книгам все те колена, которые выкидывал Рыков, проводя своих вкладчиков.