Наконец, в сентябре 1893 г. при помощи Ивана Павловича Чехова удалось устроить Иваненко учителем музыки в то же училище, где преподавал и брат Чехова. Но здесь неудачника Иваненко поджидала новая беда -- его невзлюбила жена Ивана Павловича Софья Владимировна. Устраивая дикие сцены (Иваненко подробно описывает их), Софья Владимировна отравляла жизнь не только Иваненко, но и собственному мужу. В связи с этим вспоминается одна история, рассказанная автору этих строк и З. С. Паперному племянницей и крестницей Чехова, дочерью его младшего брата Евгенией Михайловной Чеховой. Суть этой истории такова: когда А. П. Чехов ехал на извозчике венчаться с Ольгой Леонардовной Книппер, навстречу по тротуару шел его брат Иван Павлович, крайне расстроенный после семейной сцены, "Ваня! -- окликнул его Антон Павлович. -- Скажи, стоит ли жениться?" На что тот, замахав в ужасе руками, закричал: "Ни в коем случае!" Видимо, сложности семейной жизни Ивана Павловича не были секретом для его родни.
Один из самых интересных и сложных вопросов, возникающих при изучении жизни спутников Чехова: отразились ли и если да, то в какой степени личность и судьба этих людей в творчестве писателя? Во всех комментариях к "Вишневому саду" приводится высказывание М. П. Чехова из его книги "Вокруг Чехова": "Мне кажется, что в некоторых чертах Епиходов из "Вишневого сада" списан именно с этого Иваненко"4. Но каковы именно эти черты, М. П. Чехов не раскрывает, оставляя это право исследователям. Первое, что бросается в глаза при сравнении Иваненко и Епиходова -- это удивительная неловкость, полное неумение приспособиться к практической полезной деятельности. Напомним, что слово "недотёпа" впервые было употреблено Чеховым по отношению именно к незадачливому флейтисту: "Недотепа Иваненко продолжает быть недотёпой и наступает на розы, грибы, собачьи хвосты и проч." (письмо к Л. С. Мизиновой от 18 августа 1893 г. П., 5, 225). Признавал свое "недотёпство" и сам Иваненко, когда писал Чехову: "приеду мешать Вам и Марье Павловне убирать огородину" (8 сентября 1893 г.).
Еще одно качество, объединяющее Епиходова и Иваненко: и тот, и другой по праву заслуживают прозвище "двадцать два несчастья" (слова Вари, адресованные Епиходову). У Епиходова это фатальное невезение носит комический оттенок, у Иваненко -- скорее драматический. Достаточно познакомиться с подробными описаниями в письмах к Чехову болезней всех родственников -- отца, матери, братьев, жен братьев, племянников, а также перечислением своих недугов. "У меня несчастье каждый день" (С., 13, 238) -- эту фразу Епиходова мог бы повторить и Иваненко.
Затем, и Иваненко, и Епиходова отличает обидчивость, даже некоторая амбициозность. Когда в 3-м действии "Вишневого сада" Варя делает замечание Епиходову, тот возмущается: о его поведении могут рассуждать "только люди понимающие и старшие" (С. 13, 238). В письме от 28 мая 1890 г. Иваненко рассказывает о том, как в семье Чеховых, в присутствии И. И. Левитана, М. Р. Семашко, С. П. Кувшинниковой читали письмо Чехова, отправленное с борта парохода -- по пути на Сахалин. Были в том письме такие строки: "Пароход неважный. Самое лучшее в нем -- это ватерклозет. Стоит он высоко, имея под собою четыре ступени, так что неопытный человек вроде Иваненко легко может принять его за королевский трон". Это место вызвало смех, особенно у Левитана и Семашко -- и Иваненко пишет Чехову, что оскорблен их "нехорошим смехом". И далее замечает -- "что идет Вам, то не идет Пану (М. Р. Семашко. -- Е.С.) и Левитану, и у Вас все это носит иной оттенок, свойственный только Вам <...> а я им ихнего смеха не прощу".
Еще одна черта, характерная для Епиходова, подмечена Чеховым, возможно, у Иваненко. Во 2-м действии "Вишневого сада" Епиходов говорит о себе: "Я развитой человек, читаю разные замечательные книги, но никак не могу понять направления, чего мне собственно хочется, жить мне или застрелиться, собственно говоря..." (С., 13, 216). И дальше, совсем не к месту, спрашивает: "Вы читали Бокля?" (в старом МХАТе И. М. Москвин и позже В. О. Топорков говорили "Бокля", усиливая комизм ударением). В одном из писем (ноябрь 1897 г.) Иваненко после долгих жалоб на жизнь и на обиды, творимые женой Ивана Павловича, замечает: "Тоска и скука, только одно и занимает меня, а именно, на старости лет приобщился я к храму науки. Хожу в университет, слушаю лекции по вечерам по физике, химии, астрономии и др. научным предметам и там забываю всю нелепость ежедневной суеты".
Конечно, мы можем говорить в данном случае не об идентичности живой человеческой личности и литературного образа, а именно о присущих Иваненко черточках, преломившихся под внимательным взглядом художника в самобытный, ни на что и ни на кого не похожий художественный образ.
Одну из таких черточек "вечного друга" чеховской семьи передал Чехов другому персонажу "Вишневого сада", тоже "недотёпе", по словам Раневской, -- Пете Трофимову. В 4-м действии пьесы Петя тщетно разыскивает свои калоши, привлекая к розыскам и Аню, и Варю. Эта возникшая вдруг "проблема" калош придает комический оттенок и речам Пети, и характеру его в целом. Дважды та же "проблема" возникает в письмах Иваненко к Чехову. В отличие от Пети Иваненко помнит, что забыл калоши в Мелихове, в читальне, завернутыми в газету (письмо от 19 сентября 1892 г.) и просит Чехова захватить их. В следующем письме он умоляет Чехова напомнить Марье Павловне о злополучных калошах ("мне без калош очень холодно") и о том, что она "обещала их взять".
Отдельные черточки личности Иваненко можно заметить и в персонажах других произведений Чехова. Назовем, например, такие пьесы, как "Леший" и "Дядя Ваня". Об этом см. нашу публикацию "Александр Игнатьевич Иваненко -- "вечный друг чеховской семьи"" в сборнике "Чеховиана"5, где рассматривались образы Дядина и Телегина. К сказанному в названной статье можно, расширив сферу наблюдений и не ограничиваясь только личностью самого Иваненко, а уделив также внимание и другим членам его семьи, добавить следующее. Едва ли не самые большие изменения при переработке "Лешего" в "Дядю Ваню" претерпел образ Сони, дочери Серебрякова. В "Лешем" она любит и любима Хрущевым, в нее влюблен и отвергаемый ею сосед-помещик, после устранения всех недоразумений она обретает свое женское счастье. Соня в "Дяде Ване" некрасива и нелюбима, ее жизнь -- труд для других и одиночество. Сестра Иваненко Александра Игнатьевна в письме к Чехову 1894 г. рассказывает о том, как одиноко чувствует она себя в доме с больным капризным отцом, как жутко у нее на душе: "на дворе уже пятый день ветер воет и свистит, дождь по стеклам тарахтит. В комнате же тишина, прерываемая иногда криком египетских голубей, да хрипенье часов, которые даже не хрипят, а натужатся перед боем". Отец же "страшно раздражителен, малейший пустяк его волнует до Бог знает чего, страшно смотреть и трудно ориентироваться, хочешь поддержать, успокоить, выходит обратное. Таким больным хорошо быть в лечебнице, советами и просьбами своих близких они пренебрегают и упорствуют...". Вся жизнь этой молодой женщины заполнена мелочными заботами о хозяйстве. И подписала свое письмо Чехову она так: "Известная Вам кастелянша Алекс. Иваненко"6. Отдельные детали, а главное -- настроение автора письма близки Соне в "Дяде Ване".
Чехов был знаком с сестрой, отцом, матерью и братьями Иваненко, получал о них подробную информацию из писем Иваненко к нему. К тому же Иваненко любил подробно рассказывать всем о своих родственниках. Один из таких рассказов запомнился Михаилу Павловичу Чехову: Иваненко, "вспоминая о своих родителях, говорил, как его отец, вечно всем недовольный на своем хуторе, выйдет, бывало, на крыльцо, разведет руками и закричит:
--Черти! Пересквернили, перепоганили, перемерзили! Пропал сад! Погиб сад!"7