Эти слова (с небольшими изменениями) Чехов вложил в уста Песоцкого в рассказе "Черный монах". Между роскошным садом знаменитого и богатого Песоцкого и жалким хозяйством старика Иваненко, ведущегося, по словам его дочери, "самым примитивным образом", нет ничего общего. Однако сходство можно заметить в другом -- в той радости, с которой хозяева встречают в рассказе "Черный монах" -- Коврина, на хуторе Иваненко -- Чехова. Когда магистр Коврин приезжал к Песоцким, в доме "становилось как-то свежее и светлее, точно с люстры и с мебели чехлы снимали" (С., 8, 230). Обитатели хутора Глыбное не менее радовались приездам Чехова. "Если будете путешествовать на Юг, -- писал Чехову Иваненко между 13 мая и 17 июня 1889 г., -- то не забудьте своего обещания и заверните в наши места, чему я обрадуюсь до головокружения, да не я один". И действительно, не только сам Иваненко, его мать и сестра, но и суровый отец мечтали увидеть Чехова в Глыбном, а старик Иваненко, прослышав о покупке Чеховым имения, даже решил подарить ему -- на первое обзаведение -- лошадь и корову.
Бедный, заброшенный в степи хутор Иваненко, жизнь его обитателей, деспотизм хозяина, жалкое положение его жены напоминает другой рассказ Чехова -- "Печенег". М. П. Чехов со слов самого Иваненко свидетельствовал: "Детство и юность его были несчастны: грубый отец бил при нем его мать, и это возмущало бедного Иваненку"8. О жестоком отношении отца к матери писал Чехову Иваненко 10 декабря 1891 г.: "За что на нее, бедную, сыпятся камни; если я бываю дома, то эти камни, в частности, стулья и все пр. летит на мою голову".
Не только общая атмосфера, но и отдельные конкретные детали позволяют связать описание хутора Жмухина в "Печенеге" с жизнью и бытом семьи Иваненко. В письме от 13 января 1894 г. Иваненко сообщает Чехову, что отца разбил паралич, но он поднялся и ходит. Необходимо решить вопрос с завещанием, но старик никому не доверяет: "Он говорит, что сам поедет когда-то в Сумы и все устроит <...> Денег, конечно, в доме нет, и отец не позволяет ничего продать".
В рассказе "Печенег" Жмухин возвращается из города, где он "говел и писал у нотариуса завещание (недели две назад с ним приключился легкий удар)..." (С., 9, 325).
В "Печенеге" описана кухня, где одновременно "стряпали, стирали, кормили работников; здесь же под скамьями сидели на яйцах гусыни и индейки" (С., 9, 327). Очень похожа на нее, судя по письму сестры Иваненко, и кухня на их хуторе (где, по всей вероятности, бывал и Чехов). По свидетельству Александры Игнатьевны (письмо Чехову от 31 января 1894 г.), в кухне у них "сидит гусыня на яйцах, с одной стороны ее печь варится, с другой -- место, где ставят самовар, который, как Вам известно, у нас не угасает и парует целые дни, и эта несчастная птица, да еще с перебитой лапой, терпит муки ада только потому, что молчит".
Над рассказом "Печенег" Чехов работал в Ницце. Россия, Украина, степные хутора, Иваненко находились далеко от него, но не были забыты. 15/27 октября 1897 г., как раз когда шла работа над рассказом, Чехов писал сестре: "Здесь сиамский король. Он очень похож на Иваненку" (П., 7, 76).
Когда Чехов поселился в Ялте, Иваненко писал ему из Москвы и одно из своих писем отправил, подписавшись Александром Игнатьевичем со Старой Басманной. А в пьесе "Три сестры" появился полковник Вершинин, которого зовут Александр Игнатьевич и который жил в Москве на Старой Басманной.
Связывает ли хоть что-то этих не похожих друг на друга Александров Игнатьевичей? Может быть, одно -- способность некстати говорить о своих родственниках. "Он делает визиты и везде говорит, что у него жена и две девочки" (С., 13, 122), эти слова Тузенбаха предваряют появление полковника в доме Прозоровых. И Вершинин действительно произносит вскоре: "У меня жена, двое девочек, притом жена дама нездоровая и так далее, и так далее" (С., 13, 132).
Материал писем Иваненко и сделанные на их основе наблюдения над созданием образов и картин в чеховских произведениях подтверждают мысль о том, что у Чехова не было прототипов в традиционном смысле: он создавал образ, рисовал те или иные ситуации, используя лишь отдельные черточки, отдельные детали. По справедливому замечанию М. П. Громова, "художественные образы Чехова обладают свойствами кристаллов: в их структуре синтезированы разрозненные, аморфные, растворенные в потоке бытия человеческие черты"9.
В случае с флейтистом Иваненко можно говорить не только о "человеческих чертах": в произведениях Чехова своеобразное отражение нашла и его флейта, ее плачущий голос. Как уже было сказано, Иваненко не удалось сохранить чеховские письма. Были изуродованы и подаренные Чеховым фотографии с автографами писателя, утрачены книги Чехова. До нас дошел лишь сборник -- "Сказки Мельпомены" с примечательной надписью: "Флейте А. И. Иваненко от литературного контрабаса в день ангела. 86.VI.10" (П., 12, 145). Речь, очевидно, шла о какой-то шутке, веселой словесной игре, которая продолжалась и позже. В 1889 г. Иваненко, сожалея, что не может поехать на родину, писал Чехову, жившему в Сумах у Линтваревых: "... если бы Вы только знали, Многоуважаемый Литературный контрабас, как злится и тоскует бедная флейта...". И подписался: "...искренно уважающая и любящая Вас всех тоскующая флейта". Отголоски этой шутки нашли отражение и в творчестве Чехова. В 1885 г. в "Петербургской газете" был опубликован чеховский рассказ "Контрабас и флейта" (на связь этого рассказа с автографом на "Сказках Мельпомены" обратили внимание комментаторы при публикации автографа. П., 12, 391). Герои рассказа -- флейтист и контрабасист -- "с внешней стороны так же похожи друг на друга, как инструменты, на которых они играют" (С., 4, 190). Соответствуют этому и характеры персонажей. Сравнение человека с музыкальным инструментом, а подчас -- олицетворение последнего, характерно для Чехова. Так, во время путешествия на Сахалин он в одном из писем домой просит передать поклон "Семашечке с виолончелью, Иваненке с флейтой..." (П., 4, 69), а находясь в Венеции весной 1891 г., пишет И. П. Чехову: "Вот плывет гондола, увешанная фонариками. В ней сидят контрабас, скрипки, гитара, мандолина и корнет-а-пистон, две-три барыни, несколько мужчин" (П., 4, 202). И через день Чеховым описывается вечер в Венеции: "Вот плывет гондола, увешанная разноцветными фонариками; света достаточно, чтобы разглядеть контрабас, гитару, мандолину, скрипку..." (П., 4, 204).