«Я любил вас. Мне казалось, что нет другой женщины на свете, которую я мог бы так любить…»
Я закрыла лицо руками и дрожала.
«…еще тяжелее расстаться… Еще тяжелее…»
И тогда я заплакала.
«А теперь? — думала я, — кончено? Расстались? Завтра уедет в Москву. Я — не такая, как была: неинтересная, вялая, сонная, негостеприимная. Подурнела, постарела… Любил… И за это теперь ненавидит. И глаза ненавидящие… Кончено, все кончено! и свидания, и дружба, и переписка. Расстались, а ему не тяжело».
И вдруг я вспомнила: а мои рукописи-то он взял! Долго искал, нашел и взял. Значит, вернет, может быть напишет что-нибудь? Еще, значит, не все кончено… Не совсем все, можно еще ждать чего-то? Читать будет мое. Конечно, из великодушия, по доброте своей, но со скукой, с досадой, может быть с отвращением. Ах, лучше бы не читал!
Я плакала навзрыд, вытирая мокрое лицо мокрым платком.
— Нет, я не знала! — повторяла я про себя, отвечая на его вопрос: знали ли вы? — Нет, я не знала! Я была бы счастлива, если бы знала, а я не была счастлива, никогда, никогда!
«Вас любить можно только чисто и свято на всю жизнь. Я боялся коснуться вас, чтобы не оскорбить».
Он это сказал. И еще: «Вы были для меня святыней…»