-- Вы шутите... -- сказал он.
-- Шучу!.. -- усмехнулся Гриньковский. -- А вы думаете, что мы сегодня у исправника пили шампанское не на Веребьинские деньги? Нет, батенька, на месте Веребьина я считал бы такие выборы позорными, а для господ выборщиков -- неприличными! У вас нет водки? Или коньяку? А? Дали бы...
И, не получив ответа, Гриньковский вышел.
Эти слова произвели на Касьянова впечатление пошлой, провинциальной сплетни. Ему было стыдно, что солидный, седовласый человек унижался до бабьих пересудов и в тоже время приходила на ум вся сцена свидания предводителя с исправником. Разве он не слышал сам, как Веребьин благодарил Кильдяшова? Разве он не присутствовал при их поцелуе?
И эти карканья Гриньковского смутили ему душу. Часа два проходил он после этого взад и вперед по комнате и все думал и думал. И чем дальше он ходил и думал, тем все более и более ему казалось, что Гриньковский не так уж неправ и что действительно в выборах есть что-то подстроенное и некрасивое.
-- Ни за что не буду участвовать в этой комедии, – решил он. -- Завтра же наплюю на все и уеду!
Но мысль о том, что он больше уже не увидит Лену, испугала его. Он вынул из кармана ее записку и прочитал: "Она тоже". Неужели же она им также интересуется, как и он ею? Или, может быть, это кокетство, желание увлечь или просто шутка, на которую вовсе не стоит обращать внимания? И он был убежден, что всякий другой на его месте счел бы эту записку простою интригой и не придавал бы ей никакого значения; но какой-то внутренний голос шептал ему, что здесь вовсе не было шуток и что между им и ею, этой девушкой, с которой так настойчиво сталкивает его судьба, установилась какая-то удивительная духовная связь, которой не объяснят ему никакие мудрецы на свете.
Далеко, в комнате хозяйки, часы пробили два. Он устал ходить, разделся, лег и затушил свечу. Но едва только он стал засыпать, как из всех щелей вылезли клопы и стали его кусать. Он снова зажег свечу, да так и провозился до утра. А когда стало рассветать, то пошел крупный дождь и после бессонной ночи сделалось так уныло и скучно на душе, что Касьянову хотелось злиться и ворчать. Сбоку, за стеной громко храпел Гриньковский. Все было угрюмо и чуждо, и захотелось домой...
Касьянов вышел на двор и умылся из колодца. Под навесом две его лошадки жевали сено и, высоко задрав кверху оглобли, стоял его тарантас, Касьянов утерся, подошел к лошадям и похлопал их по шеям. Затем он разбудил своего человека и приказал ему собираться в путь...
Шел еще порядочный дождь, когда он выехал из города. Вот последние, полуразвалившиеся домишки, вот кирпичный завод, а вот и огромный, сумрачный острог. В версте от него, направо -- Ковригинская усадьба. Проезжая мимо нее, Касьянов посмотрел на ее окна. Они были завешаны занавесками, все в доме спали и только один Лорд величаво ходил по двору и помахивал хвостом.