На ее месте я попросилась бы в Захарьино. Там так привольно, такой чудный воздух, столько интереса во всем.
Вчера бабушка и Долли уехали заграницу. Мы с мамой ездили провожать их на Варшавский вокзал. Когда мы сидели все вместе в купе, неожиданно вошел Веребьин и горячо поцеловал бабушке руку. Лицо его было печально и, казалось, он молча просил бабушку беречь Долли. Мне жаль его. Он любит Долли, но она ему, вероятно, не отвечает. Когда раздался второй звонок и мы простились и вышли из вагона, он подошел к стеклу и ласково закивал бабушке головой.
Усаживая нас в карету, он сказал маме:
-- Я уезжаю после завтра к себе в деревню. Не будет ли каких поручений в Захарьино?
Я бы так желала, чтобы мама ответила ему: -- "Возьмите с собой Лену". Но мама подумала немного и сказала:
-- Нет... Какие ж поручения? Мерси... Впрочем, поругайте моего управляющего, что он мало присылает аренды!
Сегодня мы ездили на острова. Светило солнце, Нева уже побурела, но снегу еще масса. Кричали птицы и когда я услышала вдруг крик грачей на голых березах, то мне вспомнилось почему-то детство и захотелось в Захарьино. Мама не любит его. В нем она схоронила папу и моего брата Игоря и ей кажется, что там ходят их тени.
Когда мы возвратились домой, то Василий подал нам телеграмму из Сан-Ремо. Телеграфировала Долли о том, что бабушка очень больна и просит нас приехать. Мама встревожилась, дала срочную телеграмму к управляющему в Захарьино и только ночью получила от него ответ.
Ответ был благоприятный, потому что мама телеграфировала Долли в Сан-Ремо, что на этой неделе мы выезжаем: мама, я и мисс Летти.
И опять, значит, пойдут эти вагоны, станции, гостиницы, эти чужие люди и переезды с места на место. А затем, конечно, после Ниццы -- в Париж и в Остенде. Как мне все это знакомо и как бы хотелось чего-нибудь нового, как бы хотелось быть папиным папой, чтобы засесть на всю жизнь в деревне и только на две недели выехать в Петербург!