Разъ вечеромъ, уложивъ дѣтей, Надежда Николаевна сидѣла въ кабинетѣ Луговскаго. Она разсуждала о предполагаемыхъ нововведеніяхъ въ усадьбѣ. Надеждѣ Николаевнѣ хотѣлось завести школу и больницу: до сихъ поръ, въ случаѣ опасныхъ болѣзней крестьянъ, посылали за докторомъ въ губернскій городъ, находившійся въ пятнадцати верстахъ отъ Луговины. Но иногда докторъ пріѣзжалъ слишкомъ поздно, когда уже невозможно было помочь, и потому молодая дѣвушка совѣтовала Луговскому выстроить больницу и пригласить изъ Москвы молодаго врача. Для школы также требовалось новое зданіе,-- слѣдовало пригласить учителя.
Съ Надеждою Николаевной трудно было спорить: она умѣла такъ горячо отстаивать свои убѣжденія, такъ правильно и логично доказывать основательность ихъ. Рѣшено было весною начать постройки. Надежда Николаевна торжествовала. Вошедшій человѣкъ доложилъ о пріѣздѣ Семеновой, бѣдной дворянки, ѣздившей обыкновенно изъ дома въ домъ по всѣмъ сосѣдямъ.
-- Какъ поздно! замѣтилъ Луговскій.-- Надя, примите ее пожалуста.
Надежда Николаевна вышла въ гостиную, гдѣ уже стояла гостья. Это была женщина лѣтъ сорока пяти, небольшаго роста, очень худенькая, съ узкимъ лицомъ, совершенно изборожденнымъ слѣдами оспы, съ маленькими, хитро смотрѣвшими глазками; изъ-подъ дорожнаго чепчика, сверхъ котораго была надѣта еще черпая вязаная шапочка, выглядывали косички темноватыхъ волосъ съ просѣдью. Весь нарядъ ея состоялъ изъ поношенаго коричневаго шерстянаго платья и черной кацевейки такъ замасленной, что она болѣе походила на хорошо вычищенныя сапоги. При появленіи Надежды Николаевны гостья бросилась обнимать ее и задребезжала своимъ тоненькимъ голоскомъ.
-- Ахъ, красавица моя, все-то вы хорошѣете. Это вамъ Господь посылаетъ за добрыя дѣла ваши.
Между тѣмъ подали самоваръ, и молодая дѣвушка была очень рада въ душѣ, что, разливая чай, ей меньше придется говорить съ непрошенною гостьей,-- да и та, вѣроятно, занявшись своею чашкой, угомонится немного. Надежда Николаевна была очень добрая дѣвушка, всегда готовая помочь ближнему. Она нѣсколько разъ предлагала дочери Пелагеи Васильевны, молодой, здоровой дѣвушкѣ, найдти какую-нибудь работу, предлагала заказы, давая болѣе противъ того чего въ сущности стоилъ трудъ; но Пелагея Васильевна съ негодованіемъ отказывалась, говоря, что дочь ея, хотя и бѣдна, но все-таки такая же барышня какъ и Надежда Николаевна, что дворянкамъ не приходится тратить свою молодость и здоровье, портить глаза надъ работою, какъ какой-нибудь бѣлошвейкѣ. И когда Надежда Николаевна вздумала было растолковать ей, что въ честномъ трудѣ не только нѣтъ ничего предосудительнаго, но онъ, напротивъ, похваленъ, и что стыднѣе дворянкѣ, ничего не дѣлая, протягивать руку за помощію, то Пелагея Васильевна такъ расходилась, что не бывала у Луговскаго нѣсколько мѣсяцевъ. Но Петръ Алексѣевичъ, хотя хорошо зналъ Пелагею Васильевну, по слабости характера не рѣшился не принимать ее, и всякій разъ просилъ Надежду Николаевну дать ей что-нибудь. Выпивъ первую чашку, Пелагея Васильевна сняла съ себя шапочку и, оставшись въ чепцѣ, снова начала разговоръ.
-- Заѣзжаю я намедни къ Гривцовой,-- были у ней гости,-- вотъ вечеромъ, сѣли мы за карты: хозяйка сама, Осипъ Степанычъ, Лизавета Гавриловна и я. Зашла рѣчь о невѣстахъ, Осипъ Степанычъ и говоритъ: нѣтъ, говоритъ, что всѣ ваши барышни, ужь былъ бы я, говоритъ, молодъ, ни на комъ выговоритъ, не женился кромѣ Иволгиной Надежды Николаевны: вотъ, говоритъ, дѣвица, такъ дѣвица. А Лизавету Гавриловну такъ и покоробило,-- своихъ вѣдь пять дочерей въ дѣвкахъ сидятъ, меньшей-то съ Маріи Египетской двадцать восьмой годъ пошелъ,-- такъ даже глаза чуть-чуть у нея не выскочили, побагровѣла вся и говоритъ: Еще пошла ли и она-то за васъ, опоздали, говоритъ немножко... ужь голубка голубчика нашла. А Осипъ-то Степанычъ и спрашиваетъ: а развѣ, говоритъ, женишокъ къ ней присватался? Да, говоритъ Лизавета-то Гавриловна,-- женишокъ, а сама смѣется этакъ по змѣиному; только, говоритъ, не знаю, какой попъ будетъ вѣнчать. А Гривцова-то и поддакнула: да уѣдутъ, говоритъ, за границу, тамъ и обвѣнчаются по-басурмански; вишь, говоритъ, нынче мода все въ Парижъ ѣздить. Я такъ и обомлѣла, да ужь молчу себѣ, думаю, что еще злодѣи будутъ говорить.
-- Напрасно вы разказываете мнѣ это, перебила Надежда Николаевна:-- что мнѣ за дѣло, что бы ни выдумывали.
-- Нѣтъ, красавица моя, не забуду я никогда всѣхъ вашихъ благодѣяній; долгъ мой разказать вамъ все, предупредить васъ, моя голубица чистая, чтобы не заклевали васъ эти коршуны проклятые. Вотъ-съ и спрашиваетъ Осипъ-то Степанычъ: что это, говоритъ, матушка все въ толкъ я не возьму: кто же этотъ женишокъ-то? Вотъ и видно, что вы въ оба смотрите, Осипъ Степанычъ, а у себя передъ носомъ ничего не видите, говоритъ ему хозяйка-то:-- весь, говоритъ, околотокъ знаетъ, а вы ничего не вѣдаете какой женишокъ. Извѣстно, Петръ Алексѣевичъ Луговскій.
Пелагея Васильевна снова остановилась, чтобы посмотрѣть какое дѣйствіе произвели слова ея на Надежду Николаевну; но молодая дѣвушка продолжала смотрѣть на нее такъ спокойно, какъ и прежде: ни одинъ мускулъ лица ея не дрогнулъ при этой низкой клеветѣ, ничто не выдало тайной борьбы и негодованія. Пелагея Васильевна стала въ тупикъ отъ этого невозмутимаго равнодушія: "шалишь, подумала она, притворяешься."