-- Осипъ Степанычъ, продолжала она вслухъ,-- такъ и вскочилъ съ мѣста. Бога, говоритъ, вы не боитесь, Мавра Петровна: виданное ли это дѣло? Вѣдь онъ былъ женатъ на ея родной сестрѣ. Не виданное въ наши времена, отвѣчаетъ она ему, а нынѣшнія-то ваши умницы, примѣрныя-то дѣвицы, ученыя, это ни по чемъ считаютъ. Такъ я, матушка моя, Надежда Николавна, ужь не могла и слушать какъ они всѣ мою голубушку чернили; не докончивши игру, говорю: извините Мавра Петровна, очень, говорю, поясницу разломило, позвольте, говорю, наверхъ пойдти. Да всю ночь о васъ, моя красавица, и проплакала.
-- Напрасно вы плакали, Пелагея Васильевна: стоитъ ли тратить слезы? замѣтила Надежда Николаевна.-- Однако, вы, я думаю, устали съ дороги, вамъ пора отдохнуть, да и мнѣ нужно заняться дѣлами; комната вамъ готова; Глаша проводитъ васъ. Покойной ночи.
И молодая дѣвушка уже хотѣла удалиться, но Пелагея Васильевна снова заключила ее въ объятія, и пожелавъ всѣхъ благъ въ мірѣ, прибавила:
-- Вотъ что красавица моя: Рождество у насъ на дворѣ, всякая тварь радуется, а моя бѣдная Машенька безъ платьишка сидитъ, сироточка-то моя горемычная, и на маленькихъ глазкахъ вдовы показались слезы:-- не будетъ ли какой милости вашей, моя добрѣйшая, обносочекъ какой-нибудь... за честь будетъ считать она съ вашихъ плечиковъ носить.
Надежда Николаевна была поставлена въ самое непріятное положеніе: не жаль ей было платья, но возмущало ее это низкое выпрашиваніе, эта лесть передъ тою, чье имя Пелагея Васильевна съ такою радостью готова была очернить, въ кого такъ равнодушно бросала грязью; но обдумавъ, что молоденькой дѣвушкѣ дѣйствительно пріятно будетъ имѣть обновку къ празднику, и что дочь не виновата въ поступкахъ матери, она сказала:
-- Завтра я поищу ей что-нибудь.
Пелагея Васильевна разсыпалась въ благодарностяхъ, цѣлуя на лету руку Надежды Николаевны, которую та отдернула съ негодованіемъ, и поспѣшно ушла изъ комнаты. Пелагея Васильевна долго еще старалась вывѣдать у горничной что-нибудь о Надеждѣ Николаевнѣ и Петрѣ Алексѣевичѣ, но и отвѣты той не удовлетворяли ее, и она заснула мечтая о томъ, какой подарокъ сдѣлаетъ ея дочери добрѣйшая Надежда Николаевна.
Молодая дѣвушка, пришедъ въ свою комнату, упада на диванъ и поддалась неудержимому порыву негодованія; ей горько было, что оскорбляли такъ ея доброе имя, память покойной сестры ея и не уважали печаль Луговскаго.
-- Боже мой, Боже мой! Что я имъ сдѣлала? За что такая гнусная клевета?
Но твердость покинула Надежду Николаевну только на одно мгновеніе; скоро сознаніе своего достоинства, святое исполненіе долга и успокоивающій голосъ чистой совѣсти возвратили ей всю эн.ергію.