-- Какая слабость! съ досадою сказала она самой себѣ:-- можно ли плакать о такихъ пустякахъ? Бѣдные люди, что имъ за охота придумывать такія нелѣпыя сказки! И какъ я безхарактерна, что позволила этой женщинѣ разказывать подобныя исторіи. Нѣтъ, я рѣшительно недовольна собою сегодня.
Пелагея Васильевна никогда не оставалась долго у Луговскихъ, замѣчая не совсѣмъ ласковый пріемъ Надежды Николаевны, которая не могла, да и не хотѣла притворяться, и если была нерасположена къ кому, то ограничивалась одною холодною вѣжливостію. На другой день, по пріѣздѣ гостьи, напоивъ ее чаемъ, она вручила ей штучку лиловаго поплина. Пелагея Васильевна не знала что дѣлать отъ радости.
-- Это ужь слишкомъ нарядно, говорила вдова:-- мы бы довольны были и старенькимъ какимъ-нибудь платьицемъ, а то еще не сшитое, самимъ бы пригодилось.
-- Все равно, Пелагея Васильевна, сшейте обнову дочкѣ, къ ней пойдетъ этотъ цвѣтъ, она блондинка, а я еще въ траурѣ, мнѣ нельзя носить цвѣтнаго.
-- Матушка Надежда Николаевна, ужь довершите ваше благодѣяніе, ангельская душа, замолвите словечко благодѣтелю Петру Алексѣичу, нельзя ли мучки ржаной, крупки да изъ живности чего-нибудь къ празднику-то.
-- Хорошо, Пелагея Васильевна, я скажу брату, и вырвавшись изъ объятій вдовы, начавшей-было изъявлять свою благодарность, Надежда Николаевна поспѣшила изъ комнаты.
Получивъ желаемое и перецѣловавъ ручки дѣтей, пришедшихъ въ гостиную сказать bonjour своей тетѣ, Пелагея Васильевна, разсыпаясь въ желаніяхъ и благословеніяхъ своей благодѣтельницѣ Надеждѣ Николаевнѣ, ангельской душѣ, красавицѣ писаной, вышла на крыльцо, у котораго стояли ея простянки, съ высокою спинкой, завѣшенною какимъ-то войлокомъ, запряженныя кляченкой съ осунувшимися ребрами и мохнатою шерстью мышинаго цвѣта. Пелагея Васильевна заботливо спрятала болѣе цѣнный подарокъ въ сѣно, обильно наполнявшее сидѣнье, а прочіе кулечки и мѣшечки исчезли въ немъ же почти съ невѣроятною быстротой. Затѣмъ она запахнула свой овчинный тулупъ, надвинула на лицо капоръ, захватила въ вязаныя, шерстяныя перчатки веревочныя возжи и въ этомъ видѣ какого-то существа средняго рода выѣхала со двора, понукая смиренную животину. На перекресткѣ двухъ дорогъ, она придержала коня, какъ бы не сообразя еще куда теперь направить путь, и послѣ минутнаго раздумья о горькой своей долѣ, поѣхала прямо къ Гривцовой.
IV.
Она застала Мавру Петровну одну. Это была женщина лѣтъ подъ пятьдесятъ, отличавшаяся полнымъ обрюзглымъ лицомъ цвѣта овсянаго киселя, и точно также дрожавшаго, какъ это постное яствіе, когда его переложатъ изъ формы на блюдо; зеленоватыя съ рыжинкой глазки ея безпрерывно мигали, въ особенности если она была чѣмъ-нибудь взволнована. Мѣстные физіогномисты приписывали причину этого процесса желанію вызвать на глаза слезы помощію механическаго тренія вѣкъ; но такъ какъ очи ея постоянно при томъ закатывались подъ лобъ, то надо полагать, что физіогномисты ошибались, и причина была болѣе выспренняя. Одѣтая вся въ черное (Гривцова не насила другаго цвѣта), она сидѣла въ своей образной, читая житіе св. отцевъ и глубоко вздыхая. Пелагея Васильевна по праву короткой знакомой прошла прямо въ образную.
-- Благодѣтельницѣ моей, Маврѣ Петровнѣ, имѣю честь кланяться, запищала она своимъ дребезжащимъ голосомъ.