-- Тьфу, окаянная, соблазнительница этакая, чтобы пусто ей было! злобно ворчала Гривцова.
-- Я и говорю ему нарочно, а сама, признаться, думаю себѣ, что дальше будетъ:-- что же, говорю, если по сердцу она вамъ, веселымъ бы пиркомъ, да и за свадебку. Нѣтъ, говоритъ Пелагея Васильевна, знаете, говоритъ, пословицу: не суйся ворона въ высокія хоромы, такъ-то, говоритъ, и мнѣ; не по васъ, говоритъ, птичка, далеко намъ до нея. Какъ, говорю, далеко! Да ей такого жениха и во снѣ-то не снилось. Не снилось, говоритъ, оттого и не пойдетъ.
-- Ужь лучше и не говори ты мнѣ, Пелагея Васильевна, просто, сердце надрывается, срамъ какой! Встали бы изъ гроба родители его, чтобъ они сказали. Охъ, господи милосердый, тяжелый крестъ посылаешь мнѣ!
-- Такъ-то, благодѣтельница моя, помню я всѣ ваши милости и долгомъ своимъ сочла увѣдомить васъ объ этомъ, какъ родственницу, чтобы вы поговорили съ нимъ, внушили бы ему; только меня-то не называйте матушка, а такъ сторонкой какъ-нибудь.
-- Ужь я знаю, отвѣчала Мавра Петровна, разказывай что дальше было.
-- Вотъ-съ, сударыня моя, позасидѣлась я у Николая Алексѣевича, смотрю, а на дворѣ-то ночь, до дому доѣхать не успѣешь; дай, думаю, въ Логовину заверну, три версты всего вѣдь, хоть на невѣсту-то посмотрю.... Пріѣзжаю туда, говорятъ мнѣ, что Надежда Пиколавна въ кабинетѣ у барина сидитъ: ну, думаю, извѣстное дѣло. Пождала я, посидѣла въ гостиной, и выходитъ она ко мнѣ гордая такая, надменная, что-то сквозь зубы цѣдитъ. Велѣла, однакожь, чаю подать. Спрашиваю я ее про Петра Алексѣевича: что, говорю, неужели убивается все? А она такъ, знаете сударыня, безстыдно на меня посмотрѣла, да и говоритъ: нѣтъ, говоритъ, что же ему все убиваться-то, теперь, говоритъ, повеселѣлъ и хозяйствомъ, говоритъ, мы вмѣстѣ занимаемся, а сама такъ невинностью смотритъ, какъ ни въ чемъ не бывало.
-- Охъ, Господи, жилица какая! вздыхала Мавра Петровна.
-- Спрашиваетъ она меня: откуда, говоритъ, вы Пелагея Васильевна? Отъ Гребенскаго, говорю, сосѣда вашего. Да, говоритъ, знаю его, онъ у насъ бываетъ, да такимъ тономъ сказала, словно о немъ и говорить не стоитъ. Вотъ, говорю я, женишокъ-то бы вамъ, Надежда Николаевна. Не ищу, говоритъ, я жениховъ. Знаю, матушка, говорю, что не ищите, да они-то васъ ищутъ. Взглянула я на нее, а она и ухомъ не ведетъ, точно не объ ней рѣчь, и не полюбопытствуетъ даже. Зло меня взяло. Ихъ ты гордячка этакая! думаю себѣ, да постой я тебя удивлю. Только что было Мавра Петровна навострила уши и сильнѣе прежняго заморгала глазами, какъ казачекъ, опрометью вбѣжавшій въ комнату, объявилъ о пріѣздѣ Николая Алексѣевича Гребенскаго. Пелагея Васильевна поспѣшно поднялась съ своего мѣста, и поцѣловавъ руку хозяйки, сказала: я къ вамъ завтра утромъ заѣду, матушка Мавра Петровна, а теперь поговорите съ нимъ на свободѣ. И Пелагея Васильевна, изчезнувъ въ дверь, противоположную той въ которую долженъ былъ войдти Гребенской, отправилась къ Лизаветѣ Гавриловнѣ Бирюлевой, чтобъ и тамъ съ новыми варіянтами сообщить исторію Надежды Николаевны, Петра Алексѣевича и Гребенскаго, да кстати прибавить что-нибудь и о Маврѣ Петровнѣ.
Въ гостиную Гривцовой вошелъ молодой человѣкъ того типа, который все чаще и чаще начинаетъ встрѣчаться въ нашемъ земствѣ. Это былъ полный, румяный брюнетъ, съ живыми, умными глазами, небольшою бородкой, и какимъ-то отпечаткомъ порядочности, стойкости во всей осанкѣ, въ каждомъ движеніи. Что-то было въ немъ, отодвинувшее на второй планъ все, чѣмъ интересуются въ большихъ городахъ, хотя онъ довольно долго жилъ въ одной изъ столицъ; это что-то какъ будто не удалось ему и затѣмъ, оставшись въ видѣ идеи, не достигшей осуществленія, заставляло его на все смотрѣть немного свысока, съ легкою ироніей. Какъ будто онъ сказалъ себѣ: поживемъ и увидимъ, а пока нечего по пустякамъ силу тратить....
-- Что, тетушка, сказалъ онъ, подходя къ рукѣ Мавры Петровны, -- много ли поклоновъ положили сегодня? до котораго часа изволили помолиться сегодня?