-- Не давать, чего?
-- Такихъ названій.
-- А почему бы это?
-- Довольно, тетушка! произнесъ Гребенской, быстро подходя къ Маврѣ Петровнѣ: -- ни слова больше объ этой дѣвушкѣ, или вы заставите меня наговорить вамъ непріятностей.
-- Боже мой, Господи! неблагодарность-то какая: предостерегай ихъ, выпутывай изъ разставленныхъ сѣтей, они же за это обѣщаютъ наговорить непріятностей. Тяжелый крестъ послалъ Ты мнѣ, Создатель, но претерпѣвый до конца спасется! Было бы съ моей стороны сдѣлано все, а тамъ, какъ знаешь. Стыдно только тебѣ Николай Алексѣичъ, не жалѣешь ты добраго имени отца твоего, что хочешь дать его, охъ, Господи, выговорить страшно Вѣдь весь околотокъ знаетъ про ея шашни съ Петромъ Алексѣевичемъ, беззаконіе-то какое, о, Боже мой, Боже мой!
-- Это клевета, это низкая клевета! вскричалъ весь поблѣднѣвшій Николай Алексѣевичъ.-- Вы сейчасъ же должны отказаться отъ вашихъ словъ, какъ отъ самой гнусной выдумки....
Готовившаяся сцена была прервана появленіемъ козачка, доловившаго о пріѣздѣ Пульхеріи Васильевны. Вслѣдъ за нимъ вошла сгорбленная, сѣдая старушка, вся въ черномъ; она перекрестилась на образъ, висѣвшій въ углу комнаты, и прогнусивъ своимъ старческимъ голосомъ: міръ дому сему, начала обниматься съ Маврой Петровной. Гребенской взялся за шляпу и на этотъ разъ не подошелъ къ рукѣ хозяйки, сказавъ только: "прощайте Мавра Петровна."
Гребенской отправился къ Луговскому съ намѣреніемъ разказать ему о нелѣпыхъ толкахъ, изъ-за которыхъ страдаетъ доброе имя дѣвушки, чтобы тотъ, какъ родственникъ и какъ лицо замѣшанное въ этой исторіи, вступился за Надежду Николаевну. Было уже шесть часовъ вечера когда онъ вошелъ въ гостиную Луговскаго. Надежда Николаевна въ своемъ траурномъ нарядѣ сидѣла за самоваромъ: вокругъ чайнаго стола помѣщались дѣти, противъ нея сидѣлъ Петръ Алексѣевичъ. Онъ былъ задумчивъ, но какая-то печать покорности судьбѣ замѣтна была на лицѣ его. Порою встрѣчая ласковый взглядъ молодой дѣвушки, онъ замѣтно ободрялся, а при наивномъ лепетѣ дѣтей и ихъ ласкахъ на губахъ его появлялась улыбка. Дѣти были такія здоровенькія и веселыя. Коля занятый своимъ чаемъ былъ молчаливъ, а Юлія выпивъ свою чашку и взобравшись на колѣна къ отцу, спрашивала его: "Папа, когда я выросту большая, я буду такая хорошенькая какъ тетя?" Эта выходка малютки ввела въ краску Надежду Николаевну. А Петръ Алексѣевичъ, горячо цѣлуя дѣвочку, отвѣчалъ ей: "лучше будешь, если ты сдѣлаешься такою же умницею и доброю какъ твоя тетя." Гребенской уже нѣсколько минутъ былъ незамѣченнымъ свидѣтелемъ этой сцены. Наконецъ, полюбовавшись Надеждой Николаевной, бывшею въ этотъ вечеръ, въ кругу прелестныхъ малютокъ, прекраснѣе обыкновеннаго, онъ поздоровался съ хозяиномъ. Петръ Алексѣевичъ былъ радъ гостю, котораго считалъ своимъ другомъ. Замѣтивъ что Гребенской разстроенъ и хочетъ что-то сообщить ему, предложилъ Николаю Алексѣевичу идти въ кабинетъ, прося Надежду Николаевну прислать имъ туда чаю.
Гребенской долго сидѣлъ въ кабинетѣ Петра Алексѣевича; Надежда Николаевна успѣла уже уложить дѣтей, а совѣщаніе все еще продолжалось, Между тѣмъ Митя проснулся и плакалъ; ему что-то нездоровилось; всѣ старанія Надежды Николаевны утѣшить его были напрасны на этотъ разъ. Взявъ его на руки, она сошла въ гостиную, и остановившись подлѣ попугая, заговорила съ нимъ; попугай тотчасъ подхватилъ ея слова, быстро перепрыгивая черезъ перекладинки клѣтки. Это заняло ребенка, онъ протягивалъ рученки, желая поймать птичку, вскрикивалъ и смѣялся. Въ это время Луговскій съ Николаемъ Алексѣевичемъ вышли изъ кабинета.
Гребенской молча засмотрѣлся на молодую дѣвушку, но на лицѣ его еще остались слѣды недавняго разстройства.