-- Боже мой! такъ молода, уже въ чужомъ домѣ, и должна, бѣдняжка, начать тяжелую, безотрадную жизнь! Сколько придется вытерпѣть, воскликнула Надежда Николаевна.
-- Что же дѣлать! замѣтилъ онъ не совсѣмъ твердымъ голосомъ:-- мнѣ самому не хотѣлось отпускать ее такъ рано въ чужую семью, но это необходимо, пусть трудится. Трудъ -- нашъ девизъ, прибавилъ онъ повеселѣвъ и улыбаясь.
Было что-то свѣжее и молодое въ этомъ сознаніи необходимости завоевывать свою жизнь, не останавливаясь ни предъ какими препятствіями.
-- Но она могла бы жить здѣсь, съ вами.
-- Я предлагалъ это ей, но она отказала: ей хотѣлось самой зарабатывать что-нибудь и помогать сестрѣ. Я напрасно просилъ ее по крайней мѣрѣ всѣ вырученныя деньги употреблять на себя, а за сестру могъ бы платить я одинъ; но она со слезами упрашивала меня взять и ея долю, говоря что она будетъ спокойнѣе.
Ланинъ умалчивалъ, что получая отъ сестры деньги для платы въ пансіонъ, онъ клалъ ихъ въ сберегательную кассу, зная что онѣ пригодятся ей современемъ, а въ пансіонъ платилъ всю сумму изъ своего собственнаго жалованья. Онъ всегда съ такою теплотою, съ такою любовью говорилъ о сестрахъ, что Надежда Николаевна заслушивалась и невольно жалѣла зачѣмъ у нея нѣтъ такого преданнаго, благороднаго брата. Въ этихъ бесѣдахъ Ланинъ открывалъ новый міръ, незнакомый ей до сихъ поръ. Какъ человѣкъ рано привыкшій къ трудовой жизни, онъ успѣлъ накопить порядочный запасъ опытности, которой не доставало Надеждѣ Николаевнѣ, а почти одинаковый возрастъ дѣлалъ ихъ откровенными другъ съ другомъ. Скоро не испытанная еще тревога закралась въ ея сердце; чаще стала въ раздумьи склоняться ея головка, часто непрошенныя слезы безъ причины дрожали на длинной рѣсницѣ, и безотчетная, не извѣданная еще грусть томила ея сердце. Въ присутствіи Ланина ей становилось неловко. Стараясь объяснить себѣ причину непонятной тревоги, она разбирала характеръ Ланина, сравнивала его со всѣми знакомыми молодыми людьми, и не могла не сознаться что онъ лучшій изъ всѣхъ. "Но отчего же, въ его присутствіи, или даже при воспоминаніи о немъ, меня невольно охватываетъ это странное, порою какъ будто непріязненное чувство? думала она. Ужь не отъ сознанія-ли что онъ выше, лучше меня? Если это такъ, то это дурное чувство, и я всѣми силами постараюсь отъ него отдѣлаться. Но неужели я люблю только себя и считаю себя выше всѣхъ. Что же это значитъ? кто объяснитъ мнѣ это? спрашивала она, напрасно ломая свою голову. Впрочемъ, время объяснитъ все," думала она и всѣми силами старалась преодолѣть новое чувство, вдругъ овладѣвшее ею,-- чувство, которому она не могла придумать названія. Время шло, а вопросъ все оставался неразрѣшеннымъ. Прежняго счастья уже не было для Надежды Николаевны; не свѣтились какъ прежде ясно и спокойно голубые глаза ея, но за то они сдѣлались глубже, и подернутые легкою влагой, ждали, просили чего-то невѣдомаго, и томно, порою тоскливо смотрѣли изъ-подъ черныхъ рѣсницъ; она страдала и томилась какимъ-то еще незнакомымъ ей недугомъ, и часто глубокій вздохъ, о чемъ -- она сама не знала, вырывался изъ груди ея. Она какъ будто все ждала чего-то страшнаго, какъ будто боялась чего-то,-- и замирало и дрожало сердце, и щемила его непонятная тоска.
Ужь не любовь ли это? приходило иногда ей въ голову; но тотчасъ же съ какимъ-то испугомъ прогоняла она отъ себя эту мысль, не давая ей простора. Надеждѣ Николаевнѣ все казалось, что не такъ приходитъ любовь, что не таковы ея проявленія. И она удвоивала заботы о дѣтяхъ, но ужь и ихъ нѣжныя ласки, ни наивный лепетъ маленькаго Мити, не возвращали ей прежняго спокойствія; самое исполненіе долга въ отношеніи малютокъ не приносило уже ей такого палнаго утѣшенія какъ прежде; ей все казалось что это какъ будто не то, что есть иная цѣль жизни, иное, болѣе полное счастіе.
А въ Ланинѣ не видно было перемѣны: такъ же, какъ и прежде, свободно и искренно бесѣдовалъ онъ съ молодою дѣвушкой, такъ же былъ задумчивъ и серіозенъ, оживляясь иногда въ задушевномъ разговорѣ съ нею; а ей почему-то досадно было и за эту искренность, и за это спокойствіе,-- какъ будто все не находила она въ нихъ чего-то, какого-то роднаго слова.
Однажды они читали вмѣстѣ новый романъ. Кончивъ чтеніе, стали обсуживать характеры, и разговоръ незамѣтно сошелъ на любовь. Ланинъ говорилъ, что онъ никогда не полюбитъ, не потому чтобы не могъ полюбить, но просто не позволитъ себѣ этого, и лишь только почувствуетъ увлеченіе, тотчасъ же всѣми силами постарается заглушить ее въ себѣ и не дать води чувству, и надѣется, что успѣетъ въ этомъ. На вопросъ Надежды Николаевны -- отчего это,-- сдѣланный, повидимому, спокойно и твердымъ голосомъ, онъ отвѣчалъ:
-- Оттого, что любовь тоже роскошь, которую не смѣетъ себѣ позволить бѣднякъ, сказалъ онъ такъ спокойно, какъ будто разъ навсегда примирился съ этой мыслью и совершенно застраховалъ себя отъ требованій сердца.