-- Почему же это? спросила Надежда Николаевна съ удивленіемъ.
-- Потому что я не хотѣлъ бы быть обязанъ женѣ состояніемъ; потому что, повторяю вамъ, самъ бы я хотѣлъ доставить ей все, а не отъ нея принимать.
-- Опять эгоизмъ! съ жаромъ заговорила она.-- Когда любятъ истинно развѣ можно допускать этотъ разчетъ, это раздѣленіе? Развѣ женщина, отдавая вамъ свое сердце, свою волю не отдастъ вамъ вмѣстѣ съ тѣмъ и все что имѣетъ? Неужели вы ея состояніе цѣните больше чѣмъ ее самое?
-- Какія мысли! возразилъ онъ съ негодованіемъ.
-- Отчегоже вы безъ упрека своей гордости охотно взяли-бы ее, и отказываетесь отъ ея состоянія? Развѣ для любящихъ существуютъ слова: "твое и мое"? И если женщина васъ любитъ всѣми силами души своей, развѣ вамъ не тяжело будетъ отказаться отъ нея изъ своей преувеличенной, худопонимаемой гордости, какъ будто виновата она, что богаче васъ? И неужели вамъ легко будетъ видѣть ея страданія, ея безнадежную любовь? Скажите, каково было бы вамъ на ея мѣстѣ, еслибы, имѣя большое состояніе, вы полюбили бы женщину бѣдную и съ убѣжденіями подобными вашимъ?
-- Это совсѣмъ другое дѣло: она женщина. Однако, замѣтилъ, наконецъ, Ланинъ, желая прекратить этотъ разговоръ,-- мы слишкомъ удалились отъ предмета: я говорилъ что не полюблю никогда, и успѣлъ представить вамъ только первую причину, которую вы такъ оспаривали; и хотя ваши доводы убѣдительны, но все-таки я долженъ прибавить, что теперь любовь для меня была бы неумѣстна; она могла бы отвлечь меня отъ серіозныхъ занятій, отъ науки,-- вѣдь любовь -- та же болѣзнь, а больному не пойдетъ въ голову наука. Итакъ, пока цѣль моя не достигнута, я не могу отъ нея оторваться, и чѣмъ сильнѣе будутъ искушенія, тѣмъ съ большею твердостью, съ большимъ жаромъ, буду прибѣгать я къ труду; достигнуть же цѣли совершенно мнѣ не придется всю жизнь, потому что наука идетъ все впередъ, и мнѣ едва достанетъ время слѣдить за нею шагъ за шагомъ, слѣдовательно и любить будетъ некогда.
И онъ много, съ. упрямымъ жаромъ, говорилъ въ томъ же тонѣ, и все болѣе и болѣе ныло и болѣло сердце молодой дѣвушки. Боясь измѣнить самой себѣ, она нашла какой-то предлогъ удалиться. Ланинъ ушелъ въ свой флигель серіознѣе и задумчивѣе обыкновеннаго.
VII.
Итакъ, слово загадки было найдено, имя неизвѣстнаго недруга стало ясно молодой дѣвушкѣ: она любила! Да, она любила и уже сознавала это, и горячо, безотрадно рыдая говорила себѣ, что любовь ея не нашла отвѣта, что быть-можетъ долго придется ей томиться въ гордомъ молчаніи, въ гнетущей тоскѣ; много придется бороться съ чувствомъ, пока не удастся, наконецъ, заглушить его въ себѣ! Склонившись горячимъ лицомъ на подушку, всю облитую первыми слезами страсти, ломая свои блѣдныя руки, она хотѣла бы въ ту минуту вырвать изъ груди непокорное сердце, сердце просящее отвѣта и счастія, и раздавить, растоптать его Вдругъ все лицо ея вспыхнуло и облилось горячимъ свѣтомъ, глаза блеснули гордымъ огнемъ, черныя брови слегка сдвинулись, маленькая ножка гнѣвно топнула: я заставлю себя разлюбить его, я не покажу ему своей страсти.... или -- онъ полюбитъ меня! И съ той поры Надежда Николаевна, хотя попрежнему привѣтливая къ Ланину, сдѣлалась спокойна въ его присутствіи: голосъ ея былъ всегда ровенъ, взглядъ смѣлъ и ясенъ попрежнему; она не была съ нимъ холодна, не старалась удаляться, боясь чтобъ онъ не замѣнилъ изъ этихъ поступковъ ея чувства, но казалась совершенно равнодушною; опять попрежнему вся отдалась дѣтямъ, опять попрежнему звучалъ ея ласковый голосъ и тихій смѣхъ, но за то какія мучительныя ночи проводила она, какъ возставала ея гордая натура, и послѣ долгой, отчаянной борьбы сдавалась, наконецъ, голосу сердца. Сколько слезъ было пролито, слезъ невидимыхъ никѣмъ во тьмѣ ночной, а на завтра опять та же пытка, то же притворное спокойствіе. Сначала Ланинъ плохо вѣрилъ этому равнодушію, но подъ конецъ молодая дѣвушка такъ хорошо умѣла сродниться съ своею ролью, что самому опытному наблюдателю трудно было бы отгадать что происходитъ въ душѣ ея, и молодой докторъ, мало знавшій женщинъ, убѣдился, что если и начинало было закрадываться въ сердце Надежды Николаевны что-то похожее на любовь, то это уже прошло давно и она не дала вырости чувству. Между тѣмъ, несмотря на то что въ первую минуту это убѣжденіе успокоило его, онъ сдѣлался печальнѣе обыкновеннаго. Вообще, въ его характерѣ замѣтна стала перемѣна: онъ то упрямо удалялся отъ Надежды Николаевны, не бывая у Луговскихъ по двѣ недѣли и отговариваясь сочиненіемъ, которымъ былъ занятъ, то дѣлался искрененъ и внимателенъ попрежнему. Иногда молодая дѣвушка, внезапно поднявъ на него глаза, встрѣчала такой пристальный, задумчивый взглядъ, въ которомъ свѣтилось что-то теплое, такъ много говорящее душѣ, но это было лишь одно мгновеніе и потомъ взглядъ этотъ становился холоднѣе, серіознѣе чѣмъ когда-нибудь.
Такъ прошло почти все лѣто. Вдругъ молодой человѣкъ сталъ хлопотать о мѣстѣ и получилъ обѣщаніе на ваканцію врача въ одной изъ московскихъ больницъ. Когда онъ объявилъ объ этомъ Луговскимъ, рекомендуя вмѣсто себя одного изъ своихъ товарищей, Петръ Алексѣевичъ былъ такъ пораженъ, что не зная что отвѣчать ему, бросился въ кабинетъ Надежды Николаевны, занимавшейся съ дѣтьми, и первое его слово было: