Въ самомъ дѣлѣ, мы очень боимся, что недаромъ такъ "темно" выражается г. Струве, говоря о какомъ-то надвигающемся подлинномъ кризисѣ. Мы боимся, что къ нему самому болѣе всего примѣнимы его собственныя слова: "раздаются какіе-то намеки и прорицанія, которымъ еще предстоитъ... получить полный смыслъ". Мы боимся, что сочтемъ за серьезную мысль то, что у него есть лишь "предварительная словесность", что все это говорится "такъ, не въ самомъ дѣлѣ"... Ибо слова эти либо ничтожны, либо, наоборотъ, очень значительны...
Государственная Дума, Совѣтъ, кризисы, запросы и "борьба за конституцію" -- все это "игра", все это призрачная жизнь. Дума не лежитъ на большой дорогѣ, чрезъ которую пройдетъ будущая исторія. Нѣтъ, она заброшена на какой-то тропинкѣ, заканчивающейся безнадежнымъ тупикомъ, гдѣ-то въ сторонѣ.... Мимо нея идетъ "живая жизнь", которая развяжетъ или разрубитъ сплетающіеся въ Гордіевы узлы "проклятые вопросы" нашего общественнаго бытія. Вотъ что значатъ слова П. Струве -- или они ровно ничего не значатъ.
Если бы таковъ былъ смыслъ неясныхъ "намековъ и прорицаній" Петра Струве, то они были бы чреваты огромными практическими послѣдствіями. По всей справедливости было бы имъ "безъ волненья внимать невозможно". Но вѣдь тогда, пожалуй,-- чѣмъ чортъ не шутитъ!-- нашелся бы безпокойный человѣкъ, который, воодушевись "намеками и прорицаніями" вѣщей сивиллы изъ "Русской Мысли", сталъ бы звать съ затерянной тропы на широкую, столбовую дорогу исторіи... "Сюда! здѣсь путь! куда вы забрели? Тамъ топь, болото! увязнете и душу живую погубите ни за грошъ! Выходите на просвѣтъ, на вольный воздухъ -- довольно вамъ бродить за блудящими болотными огоньками!".
О, конечно, современная сивилла немедленно запротестовала бы противъ подобнаго вывода изъ ея словъ. Она нашла бы имъ иное толкованіе. Она доказала бы, что хотя миражъ есть миражъ, "словесность" есть "словесность", а "игра" и есть игра, однако, безъ нихъ обойтись никакъ невозможно. Она пожалѣла бы о слишкомъ сильныхъ словахъ, вырвавшихся у нея въ порывѣ раздраженія. Она объяснила бы, что все это не болѣе, какъ лирика, и принимать ее въ серьезъ -- наивно.
Развѣ публика не знаетъ?
Онъ шутилъ, вѣдь онъ шутилъ!
Но есть вещи, которыми шутить не приходится. Съ огнемъ что за шутки! И смыслъ слогъ г. Струве выходитъ гораздо значительнѣе, чѣмъ онъ того хотѣлъ.
Ибо, трижды правъ г. Струве, когда онъ пишетъ: "Народная жизнь находится въ состояніи безформенной и -- на первый взглядъ -- неподвижной стихіи. Всѣ же движенія и событія, разговоры, шумы и кризисы происходятъ на политической сценѣ, которая со всѣми своими актерами, большими и малыми, виситъ въ воздухѣ. Вотъ почему драматическіе "кризисы" разрѣшаются въ фарсы, которые забываются такъ легко. Не забывается, а, наоборотъ, тяжелыми пластами отлагается въ народной душѣ только одно: внутренняя неправда всей этой политики-фарса. Она отлагается, какъ національная обида, какъ хроническая рана, какъ язва ростущая... Но политическіе актеры увлечены своей игрой и ничего не замѣчаютъ" {"Еще одинъ "кризисъ" на политической сценѣ", "P. М.", No 4.}...
Да, нѣтъ ничего опаснѣе язвы, которая "ушла внутрь". Рано или поздно она вскроется съ неожиданной, удвоенной силою. "Такъ было -- такъ будетъ". Будетъ еще не такъ скоро, конечно. То, что нестерпимо долго для отдѣльнаго человѣка, для исторіи есть лишь мгновеніе. Иные историческіе шаги не укладываются въ рамки человѣческой жизни. И не въ томъ дѣло, скоро или не скоро двинется та "неподвижная стихія", о которой говоритъ г. Струве. Пусть внѣшнимъ образомъ двинется она даже не скоро. Дѣло въ томъ, что внутренно она уже двигается. Дѣло въ томъ, что раны, язвы и обиды, точащія сердце народное, уже создаютъ острый, болѣзненный процессъ въ народномъ самосознаніи. Присмотритесь хорошенько къ этому процессу, пробейте ледъ, который снова толстою корою выросъ между народомъ и интеллигенціей,-- и вы содрогнетесь, почувствовавъ всю силу этой обиды, всю остроту этихъ язвъ. Когда-то "чаша народнаго горя" готова была расплескаться стихійно, какъ стихійно накапливалась она вѣками. Но нѣтъ и не можетъ быть никакого сравненія между остротой язвъ и обидъ у народа, привыкшаго къ вѣковому гнету, и у народа, который однажды почувствовалъ, что онъ сталъ выше, переросъ этотъ гнетъ. У кого тогда не забьется отвѣтно сердце въ тактъ біенію оскорбленнаго сердца народнаго, кто вмѣстѣ съ нимъ не почувствуетъ горечь не простой только боли, а боли-униженія,-- тотъ навсегда потерянъ для живой жизни.
Интеллигенція снова оторвалась отъ народа, и снова народъ встаетъ для нея живой загадкой, какимъ-то сфинксомъ. Что значитъ его видимая неподвижность? Какъ быстро совершается процессъ напластованія великой "національной обиды"? Какія формы онъ принимаетъ? Во что онъ готовится выдѣлиться? Всѣ эти вопросы снова встаютъ во весь свой ростъ и притомъ въ небывало усложненной формѣ. Ибо, нынѣ всѣмъ ясно, какимъ сложнымъ и разнообразнымъ конгломератомъ является "народъ", какую пестроту вносятъ въ его настроеніе и разные способы борьбы за жизнь, и національныя, и бытовыя, и локальныя, и культурныя особенности. Охватить общимъ взглядомъ настроеніе народное, уловить его единство въ этомъ разнообразіи, понять данное состояніе народной психологіи, не упрощая его и не судя по случайному кусочку о цѣломъ,-- теперь можетъ быть труднѣе, чѣмъ когда-либо. Это требуетъ работы не единицъ, и работы не одного дня. Это возможно лишь въ томъ случаѣ, если къ народу хлынетъ новый потокъ дѣйственнаго общественнаго вниманія. И неужели этого потока не будетъ? Неужели недостаточно дала себя чувствовать пустота интеллигентскаго существованія, оторваннаго отъ массъ, отъ родной почвы, матери-земли, прикосновеніе къ которой еще древнему Антею удесятеряло силы? Неужели все еще не опротивѣлъ гашишъ всякихъ идейныхъ пряностей, которыми размагниченный интеллигентъ все послѣднее время пытался наполнить образовавшуюся пустоту?