Посмотрите: даже Петръ Струве отворачивается отъ театральныхъ подмостковъ, на которыхъ ставятся одинъ за другимъ похожіе другъ на друга, какъ двѣ капли воды, послѣдовательные акты нашей конституціонной трагикомедіи. Даже его взоры направились туда, въ глубь народной жизни, къ тайникамъ народной души, гдѣ тяжелыми пластами ложатся другъ на друга терпкія впечатлѣнія горя и обиды, гдѣ съ психологіей безвыходности борятся исканія выхода. Или метанія отъ богоискательства къ богоборчеству, отъ Бога къ чорту, отъ мистическаго анархизма къ мистической соборности, отъ аристократическаго эстетизма къ погруженію въ самыя неопрятныя стороны "проблемы пола", отъ погони за изысканностью самодовлѣющей, опустошенной формы къ тенденціозности навыворотъ, состоящей въ крестовомъ походѣ противъ "прикрѣпленія" и индивидума къ той или иной высшей тенденціи,-- неужели все это занимательнѣе, нежели углубленіе въ сплетеніе и расплетеніе нитей политической игры на подмосткахъ "обновленнаго строя"?
Я не сомнѣваюсь, что въ ближайшемъ будущемъ намъ предстоитъ пережить новый потокъ устремленія къ народу, къ массамъ, погруженія въ родники свѣжей народной энергіи, и что съ этого начнется нашъ новый идейный подъемъ. И какъ не ждать, что наше самосознаніе, и прежде всего наша литература, обновится новымъ матеріаломъ, новыми впечатлѣніями жизни, схваченными тамъ, гдѣ они всего интереснѣе? Что можетъ быть интереснѣе для человѣка, чѣмъ человѣческая душа -- и не душа индивидуальная, замкнутая въ себѣ, самодовлѣющая, прислушивающаяся къ шуму въ собственныхъ ушахъ, а душа, сливающаяся съ другими въ процессахъ коллективнаго бытія, гдѣ все достигаетъ максимума интенсивности? И гдѣ же искать наиболѣе интересныхъ процессовъ коллективныхъ настроеній и коллективнаго самосознанія, если не въ трудовыхъ массахъ? Тамъ общественное бытіе -- не механическая сумма индивидуальныхъ существованій -- тамъ въ основѣ его лежитъ органическое единство, обусловленное проникающимъ всю жизнь трудомъ, этимъ живымъ родникомъ движенія, трепетанія силъ, напряженія творческой энергіи. Тамъ всѣ интересы -- не выдуманные, не искусственные, а кровные, настоящіе, тамъ въ основѣ его лежитъ органическое единство, обусловленное но тѣмъ интереснѣе, тѣмъ рѣзче въ этой средѣ всякій подъемъ, тѣмъ больше амплитуда размаха -- отъ почти природной непосредственности, до сознательности, пріобщающей къ послѣднему слову духовной культуры. Тамъ -- энергія роста, тамъ не прозябанье въ искусственной атмосферѣ, тамъ не хрупкія комнатныя растенія,-- тамъ густые соки "яри" земной, тамъ пласты сырого чернозема, сулящіе всходы, тамъ стихійная жизнь, борющаяся съ засухой, безъ поливки, безъ ухода, однимъ напряженіемъ неизрасходованнаго, непочатаго внутренняго запаса. Тамъ -- свѣжесть, новизна темъ и сюжетовъ, тамъ -- ароматъ только что распускающихся цвѣтковъ духа; это скромные полевые цвѣтки, но не все же скользить пресыщеннымъ взоромъ по наряднымъ садовымъ клумбамъ. Я вѣрю, что не только мысль, но и художественное творчество ощутятъ свѣжее вѣяніе, окунувшись въ эту богатую сокровищницу жизни, которая сейчасъ почти не разрабатывается, полузабыта. Я знаю, что общій процессъ усложненія жизни сказался, и очень сильно, тамъ, въ этихъ низахъ народной жизни, у фабричнаго станка, въ подземельяхъ копей, въ деревнѣ; что повсюду тамъ пробиваются побѣги новой эпохой посѣянныхъ сѣмянъ, и никто не знаетъ, какіе сюрпризы могутъ ждать наблюдателя. Что же можетъ быть плодотворнѣе и притягательнѣе, чѣмъ поднимать цѣлину,-- и для художника, и для апостола любой идеи? Да развѣ не этой же самой безсознательной потребности искало обманнаго удовлетворенія мнимое, полудѣтское искусство, когда оно спускалось въ "выдуманный міръ "яри", Перуна и Барыбы, лѣшихъ и "чертякъ", и притворялось, будто тамъ, на всемъ, отпечатлѣлась "землица яровая, землица-мать сырая"? Развѣ не та же усталость отъ изъѣзженныхъ тропинокъ, отъ избитыхъ и переизбитыхъ темъ руководила художниками, очертя голову бросившимися въ стилизацію прошлыхъ вѣковъ, отъ средневѣковыхъ костюмовъ и психологіи брюсовскаго "Огненнаго ангела" до ремизовской старо-русскими духами надушенной "лимонари"? Словно новое можетъ быть для насъ лишь въ далекомъ, окончательно позабытомъ старомъ и перестарѣломъ, словно творчество жизни прекратилось, словно изучаемое по ветхимъ книгамъ -- не graue Theorie, не мертвая суть сравнительно съ непосредственнымъ наблюденіемъ свѣжихъ почекъ и побѣговъ на "деревѣ жизни", которое "вѣчно зеленѣетъ"?
Что вѣрно для художника, то вѣрно и для апостола -- пропагандиста общественной идеи. Что сообщило такую молодую, притягательную силу марксизму девяностыхъ годовъ, несмотря на всю его незрѣлость, всѣ увлеченія? Что спасло въ немъ душу живу, несмотря на то безвременье, подъ знакомъ котораго онъ родился? Да то, что онъ обрѣлъ въ народныхъ низахъ новую почву для работы, то, что онъ "поднималъ цѣлину", пріобщился къ источнику непочатыхъ силъ -- юродскому пролетаріату. Что дало такую же силу и стремительный ростъ конкуренту марксизма въ русскомъ соціалистическомъ лагерѣ, выступившему на сцену въ началѣ девятисотыхъ годовъ? То, что и онъ обрѣлъ такую же непочатую почву, "поднималъ новь" въ деревнѣ. Трудно учесть все то освѣжающее вліяніе, которое струилось на піонеровъ обоихъ этихъ движеній оттого, что они спустились туда, въ низы общественнаго зданія. Тамъ слово ихъ было ново, тамъ ему внимали съ жаднымъ изумленіемъ, тамъ души тянулись къ проповѣди новаго соціальнаго евангелія, какъ растенія къ солнцу. Какая это великая и чудная вещь -- первое пробужденіе человѣка въ волѣ подъяремномъ! И какъ блѣдно отразила его наша литература! Подмѣтить моментъ, когда впервые загораются огнемъ глаза, выше подымается голова, душа распускается, какъ весенній цвѣтокъ;-- вдохнуть ароматъ этого перваго развертыванія высшихъ человѣческихъ силъ, полнаго такой наивной непосредственности, такого дѣтски-восторженнаго преклоненія передъ носителями покой идеи; почувствовать себя творцомъ высшей духовной жизни, пробуждающейся въ массахъ, сообщить имъ первый электрическій зарядъ новыхъ идей, настроеній и волеустремленій, чтобы тотчасъ же получить его обратно самому, но уже удесятереннымъ, черезъ тысячу нитей, идущихъ отъ массъ,-- счастливъ тотъ, кто пилъ полною чашей этотъ бодрящій и опьяняющій напитокъ работы въ непочатыхъ массахъ!
И эта масса теперь передъ нами, опять иная, новая, съ безконечно усложненными вопросами. Тѣ же напряженно устремленные, широко раскрытые глаза, то же стремленіе не упустить ничего, поймать на лету каждое слово, тѣ же настежь открытыя двери души найдетъ въ ней тотъ, кто сумѣетъ принести ей то, что ей нужно. А нужно ей многое, слишкомъ многое. Если въ пережитую пору Sturm und Drang'а она быстро впитывала полупонятные, но внутренно родные лозунги, и готова была безоглядно слѣдовать имъ,-- то теперь наступила иная пора, пора органической переработки, прочнаго усвоенія этихъ отрывочныхъ новыхъ идей, молніями прорѣзавшихъ былой духовный сумракъ. Наступила пора свести концы съ концами. То, что осталось нетронутаго въ старомъ, вѣками слагавшемся міросозерцаніи, и то, на что въ новомъ такъ вольно и непосредственно отозвалось народное сердце -- стали лицомъ къ лицу. Механически существовать рядомъ больше они не могутъ. Въ томъ глухомъ, внутреннемъ броженіи, которое сейчасъ овладѣло массами, творится новое народное самосознаніе, вырабатывается новое міросозерцаніе. Только этотъ ростъ совершается не весело, подъ яркими лучами живительнаго солнца, а подъ хмурыми тучами, громоздящимися другъ на друга, какъ громоздится тяжкими пластами въ сердцѣ народномъ зрѣющая "національная обида"... Кто любитъ жизнь въ ея наиболѣе интенсивныхъ проявленіяхъ, кто жаждетъ обрѣсти его, этотъ бьющійся пульсъ жизни народной, подслушать тревожный перебой его ударовъ -- тотъ найдетъ свою дорогу. Эта дорога ведетъ долой отъ тѣхъ государственныхъ и общественныхъ подмостковъ, гдѣ идетъ призрачная искусственная жизнь, тѣ все похоже на миражъ, или на сплошную игру,-- ведетъ туда, гдѣ бьетъ живой родникъ цѣльной, здоровой, непосредственной жизни. Если лозунгъ "въ народъ! къ народу!" имѣлъ когда-либо не только огромное общественно-политическое, но и морально-возрождающее индивидуальное значеніе -- такъ это именно теперь, въ нашу пору, ознакомившуюся самымъ постыднымъ моральнымъ декадансомъ, измельчаніемъ и уродливымъ искривленіемъ нравственнаго лика выброшенныхъ на мель "размагниченныхъ интеллигентовъ"...
* * *
Мы далеко отошли отъ г. Струве: отъ г. Струве... къ народу! Но это отчасти и его вина: онъ самъ не вытерпѣлъ и отошелъ, хоть на мы, нуту, отъ самого себя.
Revenons a nos moutons. "Вернемся къ нашимъ баранамъ". Вернемся къ тѣмъ "актерамъ современной политической сцены Россіи", игру которыхъ, "стоя въ сторонѣ, рѣшительно невозможно принимать въ серьезъ".
Тяжело, трудно ихъ положеніе. Вѣдь имъ приходится "висѣть въ воздухѣ", имъ приходится, оглядываясь, съ горечью сознавать, что наиболѣе шумные моменты ихъ дѣятельности не избавляютъ ихъ отъ унизительной участи: все это -- только дѣйствія одного и того же "легко забываемаго фарса"! Извольте при такихъ условіяхъ сохранять видъ серьезныхъ политическихъ дѣятелей, планировать и расчитывать, вырабатывать сложную систему парламентской тактики!
Вотъ, напр., одинъ изъ величайшихъ парламентскихъ "тактиковъ и стратеговъ" конституціонно-демократической партіи, В. Маклаковъ. Въ своемъ депутатскомъ отчетѣ о III сессіи Государственной Думы онъ прямо говоритъ: "Интересъ къ Думѣ падаетъ. Чуткія къ этому интересу газеты въ отчетахъ своихъ внимательно слѣдятъ только за тѣмъ, что носитъ характеръ "скандала". Создается оптическій обманъ, что къ "скандалу" создалась вся думская жизнь". Само собою разумѣется, что съ точки зрѣнія Маклакова такое отношеніе "глубоко ошибочно", и что "дѣловая сторона думской работы и интереснѣе, и поучительнѣе любого скандала". Онъ не видитъ, что скандальнѣе всего для судебъ Думы вовсе не отдѣльные скандалы, а пустопорожность той призрачной "игры", которая называется "дѣловой стороной думской работы", скандальнѣе всего то, что какъ разъ наиболѣе драматическіе моменты жизни Государственной Думы рѣзче всего и ярче всего доказываютъ ея "маревность" и превращеніе въ арену "легко забываемаго фарса"...
И развѣ не подтверждаетъ онъ самъ -- вольно или невольно -- полную справедливость жестокихъ и горькихъ словъ, сорвавшихся изъ-подъ пера И. Струве? Посмотрите, какъ разсуждаетъ онъ о судьбахъ печальной памяти законопроекта о неприкосновенности личности. Касаясь цѣлаго ряда бросающихся въ глаза внѣшнихъ его недостатковъ, г. Маклаковъ говоритъ: "Тотъ, кто видѣлъ слабость законопроекта только въ такихъ недостаткахъ,-- тотъ не оцѣнилъ всего трагизма русской дѣйствительности, не понялъ всей трудности создать неприкосновенность личности законодательнымъ путемъ. Я не устану повторять одного и того же: зло не въ законахъ, а въ управленіи. И именно потому, что мы знаемъ, каково управленіе, какъ мало можно ему довѣрять, какъ оно злоупотребляетъ всякимъ закономъ, именно потому обезпечить закономъ неприкосновенность личности въ рамкахъ настоящаго управленія -- задача не только трудная, но неразрѣшимая. Пусть плохъ тотъ законъ, который былъ въ эту Думу внесенъ; но исправьте его, возьмите другой, возьмите законъ, написанный въ первой Думѣ, съ его знаменитой первой статьей о томъ, что безъ суда никто быть наказанъ не можетъ, и отдайте его примѣненіе настоящимъ властямъ, и все-таки ничего въ русской жизни вы не перемѣните".