Наконецъ, въ-четвертыхъ, на законопроектъ о неприкосновенности личности было много "газетныхъ нападокъ", между прочимъ, за возстановленіе слѣдственныхъ правъ жандармскаго корпуса. По разъясненію Маклакова, дѣло было такъ: правительственный проектъ умолчалъ о жандармскихъ дознаніяхъ, но не потому, чтобы отмѣнялъ ихъ, а лишь потому, что считалъ ихъ за "великое подразумеваемое". Отвѣчая на ребромъ поставленный запросъ Замысловскаго, министръ все это разъяснилъ и, во избѣжаніе неясности, согласился прямо сказать о жандармскихъ дознаніяхъ въ проектѣ. "Итакъ, права жандармскаго дознанія были возстановлены; мы голосовали противъ этого. Но опять скажу, правда была не на нашей сторонѣ". Конечно, не "съ точки зрѣнія демонстраціи", а "съ точки зрѣнія законодательной техники", съ каковой были правѣе октябристы.
Я не стану входить здѣсь въ существо всѣхъ этихъ тактическихъ и техническихъ разногласій. Кому это нужно? Для кого это важно? Самъ же Маклаковъ отлично объяснилъ, что, будь написанъ законопроектъ въ десять разъ лучше,-- "все равно ничего въ русской жизни вы не перемѣните". Неясно даже, изъ-за чего же здѣсь весь этотъ шумъ: изъ-за комиссій, сроковъ и иныхъ вопросовъ законодательной техники? Къ чему весь этотъ трудъ, когда въ результатѣ оказывается: "рука моя писала, не знаю, для кого", и не знаю, для чего? Или это просто по инерціи: назвался груздемъ, лѣзь въ кузовъ, хлопочи вокругъ выѣденнаго яйца? Но не въ этомъ дѣло. Кто бы ни былъ правъ въ каждомъ частномъ случаѣ, октябристы ли, ка-деты ли, одно вѣрно. Въ вопросѣ о неприкосновенности личности, г. Маклаковъ стоялъ на правомъ флангѣ конституціонно-демократической партіи, позиціи котораго, въ сущности, совпали съ позиціями если не всей октябристской партіи, то лѣваго крыла ея. Да и только ли въ одномъ этомъ вопросѣ? Перечитайте "отчетъ" г. Маклакова. Онъ весь пестрить аналогичными указаніями. Такъ, напр., но отношенію къ реформѣ суда, "желательной и прогрессивной", оказывается, что "октябристы со своей стороны сдѣлали все, чтобы ее провести", а самъ Маклаковъ "остается при взглядѣ", котораго "не раздѣлила даже его собственная фракція", почему онъ, "при второмъ чтеніи своей поправки не повторялъ". По аграрному вопросу онъ "ни разу ни въ Думѣ, ни здѣсь въ собраніяхъ не говорилъ", между прочимъ, "потому, что во многомъ со своей партіей расходился". По финляндскому вопросу, въ самомъ щекотливомъ пунктѣ -- какъ быть, если бы сеймъ не пошелъ на уступки -- "могугь быть разныя мнѣнія; я самъ высказалъ взглядъ, который моя фракція не раздѣлила"...
Такимъ образомъ, въ сущности говоря, мы врядъ ли ошибемся, если скажемъ, что передъ г. Маклаковымъ лежатъ двѣ дороги. Онъ равно могъ бы стоять на крайнемъ лѣвомъ флангѣ октябристской фракціи, какъ теперь онъ стоитъ на крайнемъ правомъ партіи конституціонно-демократической. И я даже не знаю, что лучше. Принадлежность къ другой партіи врядъ ли способствуетъ силѣ его вліянія на октябристовъ,-- скорѣе, наоборотъ. А слишкомъ очевидный привкусъ октябризма съ такой же мѣрѣ суживаетъ его вліяніе среди, ка-детовъ. Цезарь скорѣе соглашался быть первымъ въ деревнѣ, чѣмъ вторымъ въ Римѣ. Наоборотъ, положенію самаго передового члена октябристской партіи г. Маклаковъ предпочитаетъ нахожденіе сзади, у самаго тормаза, въ партіи кадетской. Вмѣсто лозунга "впередъ за мною", который онъ могъ бы провозглашать среди первыхъ, онъ предпочитаетъ "стопъ!" и "отдай назадъ!" -- у ъторыхъ... Дѣло вкуса!
А, можетъ быть, и не только вкуса. Въ самомъ дѣлѣ, мы только что разсуждали объ его положеніи среди ка-детовъ и октябристовъ, принимая каждую изъ этихъ партій за неизмѣнную величину. Тѣ истины, которыми мы оперировали, суть, поэтому, лишь полуистины. Полная правда выяснится лишь тогда, когда мы посмотримъ на эти партіи въ ихъ "становленіи", въ процессѣ ихъ логическаго развитія. И тогда мы увидимъ, что "дѣло вкуса" есть, въ то же время, и "дѣло расчета".,
У насъ, примѣнительно къ переживаемому безвременью, едва ли не во всѣхъ партіяхъ идетъ процессъ "равненія направо". Вѣрно это и по отношенію къ октябристамъ. "Они перестали быть октябристами",-- 'рѣшительно заявляетъ Маклаковъ. Когда-то Маклаковъ -- онъ самъ въ этомъ сознается -- очень оптимистически смотрѣлъ на перспективы развитія этой партіи. "Отъ моего прежняго оптимистическаго отношенія къ нимъ",-- говоритъ онъ и теперь,-- "я сохранилъ одну только увѣренность: что правительство ихъ погубило, а не они погубили правительство. Но они толкали правительство вправо, не они составили бы ему правую оппозиція). Если бы правительство пошло по вѣрной дорогѣ, они были бы рады, искренно рады. Думаю даже, что они использовали всѣ закулисные ходы, все, что было въ ихъ власти, чтобы его на это понудить. Но когда министерство, не взирая на это, пошло своей новой (?!) дорогой, не пожалѣло своихъ вѣрныхъ сторонниковъ, заставило ихъ выбирать между манифестомъ и имъ, октябристы пошли за правительствомъ. Одни потому, что, не чувствуя никакой опоры въ странѣ, они не хотѣли разстаться съ поддержкой сверху; другіе потому, что, вопреки всему, они вѣрили въ нашего предсѣдателя Совѣта Министровъ, вѣрили, что вся его политика есть только случайное отклоненіе вправо, проявленіе его безсилія передъ темными силами. Но какъ бы то ни было, они уступили, и тогда началось быстрое паденіе октябризма".
Пусть такъ! превосходно! Но не видно ли отсюда, какое родство мотивовъ объединяетъ октябристовъ съ немалочисленной частью к.-д. партіи?
Одни изъ октябристовъ пали, ибо, не видя поддержки въ странѣ, должны были держаться за правительство. Что-жъ тутъ удивительнаго? Ка-детамъ немало перепадало, перепадаетъ и будетъ перепадать сверху и щелчковъ, и ударовъ; однако, не писалъ ли, перепуганный силой лѣвыхъ партій въ странѣ въ 1905 году, такой старый либералъ, какъ Петрункевичъ: "пока правительство -- единственный органъ, вокругъ котораго можно объединиться"?
Другіе изъ октябристовъ пали, ибо увѣровали въ Столыпина, и всѣ "отклоненія вправо" объясняли его безсиліемъ передъ темными силами. Но что говоритъ про себя самъ г. МаКлаковъ? "Три года жизни разбили иллюзіи, которымъ я самъ отдавалъ дань въ прежнее время, будто практика мѣстныхъ властей противоположна указаніямъ центра". Но вѣдь это только вопросъ времени и чисто-количественное различіе. Маклакову, чтобы вполнѣ (да и вполнѣ ли?) отрѣшиться отъ своего "иллюзіонизма", понадобилось три года; но ему ли громить другихъ за то, что инымъ нужно на это три съ половиной года, или даже четыре, пять лѣтъ? Ему остается только "понять -- простить"!
Итакъ, октябристы перестали быть октябристами. Прекрасно; но куда же дѣлся октябризмъ? Исчезъ? Испарился безъ слѣда? Или же достался кому-нибудь по наслѣдству?
Вотъ вопросъ. Не разъяснитъ ли намъ его г. Струве, который говоритъ: "Оглядываясь по сторонамъ, растерявшись въ мелочахъ и пошлостяхъ политической стряпни изо дня въ день, октябризмъ проглядѣлъ, что его идейная сущность и національное призваніе давно выскользнули изъ его рукъ, давно перешли въ чужое владѣніе, а онъ самъ превратился въ голую "тактику" и парламентскую шелуху".