Очень вѣрно и мѣтко сказано. Нужна лишь одна оговорка. И въ "другихъ странахъ" не всегда соотношеніе силъ было таково, что самые "средніе" проекты бывали и "самыми осуществимыми". Возмемъ хотя бы революцію 48 г. въ Германіи. Планы и расчеты крайнихъ демократовъ -- тоже: путемъ революціи протать князей и объединить Германію. Изъ этихъ двухъ реальныхъ теченій одно побѣдило. Но между этими двумя теченіями долго пытался проложить какую-то третью дорогу плачевной памяти Франкфуртскій парламентъ. Ужъ онъ ли не мѣтилъ въ самую, что ни на есть, juste milieu? И однако, всѣ его попытки были запечатлѣны печатью наивной профессорской утопіи...
Да и мало ли еще можно привести аналогичныхъ моментовъ, когда "умѣренные" оказывались безсильными, жалкими утопистами, безсильно путавшимися подъ ногами борющихся сторонъ и неспособными понять, что бываютъ неоконченныя историческія тяжбы, въ которыя преждевременно вмѣшиваться какимъ бы то ни было "парламентерамъ" и стороннимъ "честнымъ маклерамъ"...
Сила умѣренныхъ часто въ "срединности" ихъ положенія. Когда силы историческаго прошлаго уже безсильны сохранять полноту своей власти, а силы историческаго будущаго еще недостаточно сильны, чтобы взять ее въ свои руки -- умѣренные торжественно появляются на сцену. Бьетъ ихъ часъ. Кромѣ нихъ некому сдѣлаться господами положенія. Но сначала нужно, чтобы старые владыки исторической сцены дѣйствительно истощили свои силы. Нужно, чтобы новыя силы успѣшно закончили свою работу -- всесторонне подточили устои стараго режима и нанесли ему удары, отъ которыхъ уже нельзя оправиться. Умѣренные никогда не могли спокойно дождаться этого момента, посильно помогая историческому процессу подтачиванія стараго. Вѣчно глъ казалось, что они "сами", безъ борьбы и эксцессовъ, которые только мѣшаютъ, мирнымъ образомъ все бы передѣлали, все бы реформировали. Вѣчно они подымали смѣшной шумъ, крича подъ руку борцамъ, вѣчно реакція показывала имъ, что съ ними церемонятся, ихъ цѣнятъ лишь до тѣхъ поръ, пока не могутъ справиться съ крайними. И вѣчно имъ наука не шла впрокъ. Трудно найти еще гдѣ-либо такихъ большихъ утопистовъ -- но съ такой маленькой, полувершковой утопіей...
Но вернемся къ разсужденіямъ г. Евгенія Трубецкого. Выводы его болѣе, чѣмъ категоричны. "При данныхъ историческихъ условіяхъ,-- говорить онъ,-- у насъ, напримѣръ, легче, возможнѣе осуществить "неограниченное народное самодержавіе", чѣмъ манифестъ 17-го октября. Уродливый по существу, проектъ "передачи всей земли всему народу" безо всякаго вознагражденія землевладѣльцевъ менѣе утопиченъ, т.-е. легче осуществимъ, нежели умѣренно-радикальный проектъ "принудительнаго отчужденія за справедливое вознагражденіе". Горькое признаніе, не правда ли? Вѣдь это именно и говорили когда-то лѣвые, съ этимъ-то и не хотѣли ни за что согласиться лидеры нашихъ умѣренныхъ! Теперь пришлось согласиться. Теперь г. Трубецкой понимаетъ и то, почему проектъ "соціализаціи" былъ большей движущей силой, чѣмъ профессорско-кадетскій планъ реформы. "Ибо, -- говоритъ онъ, -- первый имѣетъ за себя реальную силу крестьянскихъ массъ, тогда какъ второй представляетъ собою безпочвенную мечту отдѣльныхъ интеллигентскихъ группъ, людей свободныхъ профессій, да тонкаго слоя городской буржуазіи". И это не ново: мало ли трудовъ потратила лѣвая пресса, чтобы втолковать эти элементарныя истины нашимъ высоко-образованнымъ катедеръ-политикамъ!
Какъ бы то ни было, труды эти не пропали даромъ: кн. Е. Трубецкой-таки усвоилъ себѣ, наконецъ, начатки ученія о классовой борьбѣ, и, руководясь ими, довольно сносно начинаетъ разсуждать объ интересахъ и линіи поведенія к.-д. партіи. До того, что многократно писалось людьми лѣваго лагеря, онъ постепенно, "своимъ умомъ доходитъ". Упоминая объ упрекѣ въ "безпочвенности", обращенномъ къ ка-детамъ и справа и слѣва, онъ уже находитъ въ немъ "нѣкоторую долю правды". "Эсъ-эры, трудовики и всѣ вообще народники,-- говоритъ онъ,-- сильны сочувствіемъ крестьянства, эсъ-деки сильны поддержкой значительной части пролетаріата. За консерваторами есть также реальная общественная сила -- землевладѣльцы и чиновничество". Что пасется "крупной промышленности", то "политическая физіономія ея доселѣ остается совершено неопредѣленной, и самое политическое могущество ея весьма проблематично". Что же остается на долю ка-детовъ, октябристовъ, мирнообновленцевъ, прогрессистовъ? Первый сочувствуетъ "тонкій слой" болѣе "демократической городской буржуазіи; еще болѣе "тонокъ" и неопредѣлененъ слой, на который опираются октябристы; а ужъ на что опереться мирнообновленцамъ -- указать "еще труднѣе". Классовой анализъ хоть куда! А выводъ -- самый печальный: "реальной силой у насъ въ данный моментъ могутъ обладать только крайнія теченія... центръ роковымъ образомъ обреченъ висѣть въ воздухѣ".
Спрашивается: какую же "государственную политику" можетъ вести это милое "воздушное созданіе"? Логически мы приходимъ къ тому же "миражу", къ той же призрачной "гирѣ", о которой сорвались горькія слова изъ устъ П. Струве. Г-нъ Трубецкой еще послѣдовательнѣе приходитъ къ меланхолическому выводу: "кто хочетъ благополучно пройти между Сциллой и Харибдой олигархіи и пугачевщины, тотъ долженъ быть временно обреченъ на политическое бездѣйствіе"...
Уйду-ка я въ келью подъ елью,
Стану я въ той келейкѣ жити,
Стану я Бога молити...
Когда же, однако, придетъ конецъ этому бѣгству отъ міра? А тогда, когда образуется "соціальный базисъ правового порядка", когда вырастетъ "тотъ общественный слой, который былъ бы въ состояніи держать на себѣ и питать своими соками прогрессивную общественность", когда отойдетъ въ область прошлаго "слабое, зачаточное пока развитіе тѣхъ среднихъ слоевъ общества, которые могли бы послужить проводниками правовыхъ началъ въ жизнь".