"И счастливая случайность,-- разговариваетъ самъ съ собою Николай Николаевичъ, -- что у тебя есть кое-какія, даже порядочныя средства, чтобы не только на словахъ отрицать какую бы то ни было работу изъ-за куска хлѣба. Для тебя это слишкомъ демократично. Ты предпочтешь умереть съ голоду, чѣмъ истратить свои душевныя силы, свои нервы на безсмысленное, ненужное само по себѣ добываніе личныхъ матеріальныхъ благъ. Да будь они прокляты! Мнѣ мой умъ, мои нервы, моя независимость дороже". (Нота-бене: разумѣется, авторъ считаетъ, что это не отъ всосавшейся въ кровь лѣности или нетрудоспособности, а-отъ того, что немыслимо работать не "во имя" чего-нибудь). Въ самомъ дѣлѣ, счастливая случайность. Теперь Николай Николаевичъ можетъ весьма невинно флиртовать съ аморализмомъ и съ напускнымъ цинизмомъ ставить себѣ вопросъ: а почему бы онъ не могъ выманить подъ ложнымъ предлогомъ на кутежъ съ Nadine двадцать пять рублей -- стипендію, на которую живетъ университетскій товарищъ изъ плебеевъ? Мы говоримъ -- съ напускнымъ цинизмомъ, ибо вѣдь у него, въ сущности, все напускное, ничего "настоящаго" нѣтъ за душой. Настолько нѣтъ, что онъ и у другихъ пересталъ вѣрить въ "настоящее". И разсуждаетъ, примѣрно, такъ: "не нравственныя же соображенія могутъ удержать меня.... не чувство чести, ибо она у меня (какъ у всѣхъ) показная"...
-- Что за люди. И жаль, и, кажется, убилъ бы!" -- вспоминается мнѣ невольно удивительно мѣткое слово Глѣба Успенскаго. Въ самомъ дѣлѣ, смѣяться здѣсь уже не надъ чѣмъ. Вѣдь здѣсь разыгрывается самая подлинная трагедія. Но какая трагедія? Трагедія чего? Трагедія унаслѣдованной, испорченной въ ряду поколѣній крови, трагедія собственной дряблости; трагедія колоссальнаго несоотвѣтствія личныхъ силъ съ тѣми требованіями, которыя ставитъ своимъ послѣдователямъ, своимъ рыцарямъ чистая, строгая, суровая Дѣва- Обида. И эта трагедія могла бы быть еще больше! Представьте только себѣ человѣка, для котораго нѣтъ иной богини, нѣтъ иной святыни, кромѣ Нея; человѣкъ, который всѣми силами души рвется къ Ней, на служеніе Ея идеалу;-- и который въ то же время приходитъ къ ужасающему, горестному сознанію, что всѣмъ своимъ остальнымъ существомъ, всей натурой онъ -- дитя того самаго стараго міра, для котораго Чернымъ Ангеломъ Смерти пришла Дѣва-Обида; что онъ -- словно плодъ, насквозь проѣденный внутри червоточиной. Что можетъ онъ? Только безсильно упасть на землю и догнить, пославъ и восходящему солнцу, и живительной бурѣ прощальный привѣтъ.
И васъ, кто меня уничтожитъ,
Встрѣчаю привѣтственнымъ гимномъ.
Ибо не для него и этотъ сбѣжій, волнующій вѣтеръ, и это горячее, яркое солнце, которое грозитъ окончательно подсушить корешокъ, едва удерживающій на матери-деревѣ, больной плодъ.-- Это солнце, всеобщій податель жизни, для него горитъ пламеннымъ сжигающимъ "ликомъ Медузы". Это ли не истинная трагедія?
Но отнимите у нея это горестное сознаніе сущности того, что свершается, заставьте этого человѣка повѣрить, что онъ за солнце принялъ именно ужасающій "Ликъ Медузы, ликъ грозящій, волоса -- сплетенье змѣй". Заставьте его считать себя обманутымъ, считать себя жертвою лживаго миража Заставьте его доказывать, что солнце "свѣтитъ, да не грѣетъ", что тщетно тянутся къ нему растенія, тщетно въ лучахъ его хотятъ купаться жаворонки, тщетно передъ зарею встрѣчаетъ его своею пѣснью соловей. Заставьте его любоваться собственной червоточиной, какъ крестною раной. И совершится иронія судьбы: изъ трагедіи мы прямо перейдемъ въ область трагикомедіи, если не жалкаго фарса.
Послушайте, въ самомъ дѣлѣ, какъ тягуче и мнимо-разсудительно доказываетъ Николай Николаевичъ, что солнце "свѣтитъ, да не грѣетъ".
"Соціализмъ -- это, конечно, большая идея. Но отвлеченная, далекая, безличная. Когда-то будетъ! Да и что, собственно, будетъ? Одинъ Богъ знаетъ! Да развѣ еще Августъ Бебель! Соціализмомъ можно увлекаться одной головой, теоретически, научно. Сердцу и волѣ, горящей страсти здѣсь мѣста нѣтъ. А если нѣтъ, то соціализмъ-идеалъ мертвый и мертвящій. Послѣ чтенія книгъ, и книгъ, гдѣ статистика, цифры и цифры, убѣдиться можно, что капитализму придетъ конецъ, пробьетъ часъ и нашему буржуазному строю. (Хотя аргарнымъ вопросомъ я спеціально занимался, и тутъ марксизмъ подъ большимъ сомнѣніемъ). Что то хорошее будетъ потомъ... Но могу ли я полюбить какой то неопредѣленный, безцвѣтный иксъ? И притомъ чрезвычайно, даже загадочно далекій? Служить чьей-то теоретической выдумкѣ, безплотной, безкровной? Но у меня то вѣдь и плоть, и кровь, и сердце, готовое на жертвы...".
Какъ характеренъ этотъ, непререкаемый тонъ! Что и говорить, декретировать гораздо легче, чѣмъ доказывать. А доказать нужно бы здѣсь многое. И прежде всего нужно бы доказать, что въ соціализмѣ -- мертвечина, въ героѣ же романа бьетъ ключемъ живая жизнь, а не наоборотъ. Вѣрно, конечно, что въ соціализмѣ много "книгъ и книгъ, статистики, цифръ и цифръ". Но это потому, что соціализмъ вышелъ изъ стадіи лирическихъ пророчествъ о тысячелѣтнемъ царствіи всеобщаго братства, какимъ онъ былъ во времена утопистовъ, я становится все болѣе и болѣе наукою. И если даже Николая Николаевича, во всемъ разочарованнаго, онъ успѣлъ убѣдить, "что капитализму придетъ конецъ, пробьетъ часъ и нашему буржуазному строю", то это значитъ, что удалось-таки ему подъ свои построенія подвести нѣкоторый непререкаемый фундаментъ. Значитъ ли это, однако, что соціализмъ можетъ быть лишь головнымъ увлеченіемъ? Или соціализмъ говоритъ лишь о томъ, что есть, что свершается, и что будетъ, безъ соціалистической и этической оцѣнки всего этого? Или соціализмъ не является смѣлымъ, широкимъ и новымъ ученіемъ о культурныхъ цѣнностяхъ? Развѣ это -- голый анализъ, не переходящій въ творческій синтезъ?
Но гдѣ есть такой синтезъ, гдѣ свѣтитъ путеводный огонь высокаго идейнаго восторга, энтузіазма, поэзіи. И если истинный соціалистъ тамъ, гдѣ нужно, обнаруживаетъ холодный, безсердечный умъ, то это не мѣшаетъ ему въ другомъ проявлять горячее, безумное сердце. То, что является неудачнымъ предвидѣніемъ для его "теоретическаго разума", есть вмѣстѣ съ тѣмъ идеалъ, завѣтная мечта для его разума практическаго". И въ этой мечтѣ, подобно Верхарновскому "Кузнецу", онъ уже видитъ новый міръ, міръ добра и красоты, какъ будто бы часъ ихъ дивнаго воплощенія уже пробилъ; какъ будто "человѣкъ для остальныхъ людей ужъ болѣе не звѣрь, что обрѣтаетъ право лишь остріемъ своихъ когтей", и какъ будто, "иная нравственность, проста, какъ жизнь сама" уже открыла для человѣчества новую эру гармоніи и міра".