Рѣзкія это слова, грубыя слова. Но другихъ словъ у насъ нѣтъ для этихъ избалованныхъ, пресыщенныхъ фланеровъ, которые не прочь пощекотать свои нервы кокетничаньемъ съ Дѣвой-Обидой, для которыхъ, въ сущности, вся жизнь есть легкій флиртъ съ кѣмъ-угодно -- то съ революціей, то съ искусствомъ, то съ религіей, то съ аморализмомъ. Таковъ высокорожденный герой романа (о немъ докладываютъ, его сіятельство такой-то"). Таковы же многія другія липа изъ его круга. Вотъ, напримѣръ, онъ встрѣчаетъ "стараго товарища. Вмѣстѣ были соціалистами. Когда-то онъ слушалъ въ Парижѣ Максима Ковалевскаго и былъ знатокомъ въ общественныхъ наукахъ. Рьяно и добросовѣстно дѣлалъ революцію. Изъ-за измѣны попалъ въ ловушку. Кое-какъ выбрался и съ горечью послалъ все къ (русское выраженіе). Вернулся въ Парижъ, года два велъ тамъ жизнь апаша, а теперь, но слухамъ, преподаетъ здѣсь новѣйшіе пріемы самообороны. Остроумнѣйшая голова и прирожденный спортсмэнъ. По происхожденію -- самый высокій аристократъ". Этотъ, стало быть, сталъ "пропиваться до-гола" посредствомъ погруженія "на дно", превращеніемъ изъ аристократовъ въ апаши. "Прирожденый спортсмэнъ, очевидно, и въ революціи видѣлъ только родъ спорта. Или вотъ еще экземпляръ. "Двухъ прелестныхъ сестеръ я знавалъ, умницъ, красавицъ, образованныхъ. И любили другъ друга, какъ институтки. (Да онѣ, какъ будто, и были изъ института). Но горячія головы. Свихнулись въ революціи. Дѣлали чудеса самоотверженія и смѣлости. Были влюблены и, кажется, жили -- одна съ эсъ-декомъ, другая съ эсъ-эромъ. Потомъ какъ-то разошлись съ нимъ. Тѣ уѣхали заграницу. Онѣ остались въ Россіи, въ Петербургѣ. Даже вернулись къ своему отцу, сенатору". Эти тоже рѣшили, что все трынъ-трава и остается лишь "пропиваться до-гола". Пропиваются эти сенаторскія дочки и буквально, и иносказательно, за компанію съ высокоурожденнымъ Николаемъ Николаевичемъ.
"Надежда, лѣнивая, въ просторной одеждѣ, съ плохо завязанной прической, ходитъ, и вѣчно у нея въ рукахъ рюмочка съ ликеромъ. Противно говоритъ, растягивая по-французски (и притомъ нарочно! кому-то на зло!). Заведетъ въ свою мягкую комнатку, отопретъ ключикомъ стѣнной шкафикъ и покажетъ великолѣпную, изысканную коллекцію неприличныхъ фотографій.
"Даже вы смутитесь.
-- Откуда, это у васъ, Nadine?
-- C'est a, monsieur. Отъ двоюроднаго брата. Nous allons voir tout cela d'aprs nature. Разстегните мнѣ лифъ и снимите чулки..."
Другая сестра, Маже, вѣчно бродившая, какъ тѣнь, и уныло барабанившая но клавишамъ, въ концѣ-концовъ, ушла изъ дома -- неизвѣстно куда. Т.-е., собственно, извѣстно куда -- только авторъ не рѣшается произнести ужаснаго слова. Только разъ, въ отдѣльномъ кабинетѣ загороднаго ресторана пьяная Nadine открыла Николаю Николаевичу, что случилось съ сестрой -- и онъ "упалъ къ ногамъ ея, въ стыдѣ, жалости и позорѣ, почувствовалъ острое колотье въ груди и сталъ всхлипывать, опустившись на полъ возлѣ дивана". А Nadine твердила ему: "Николай, ты не жалѣй ея, не плачь. Она счастливѣе насъ".
И, дѣйствительно, кто, по человѣчеству говоря, жалче, несчастнѣе? Та ли сестра, которая, повидимому, откровенно и безумно бросилась "на дно" жизни свойственнымъ ея полу и красотѣ образомъ,-- или ея болѣе благоразумная сестрица? Ибо эта "благоразумная" не просто грѣшить, слушаясь голоса плоти -- нѣтъ, она усвоила себѣ взглядъ на свое препровожденье времени почти какъ на самое недвусмысленное проституированье. Она "умоляетъ сдѣлать съ ней что-нибудь поострѣе, поизысканнѣе"; какъ можно заключить изъ нѣкоторыхъ намековъ романа, (стр. 141), она страдаетъ припадками салическаго бѣшенства. Уѣхавшему въ деревню Nicolas она хладнокровно и спокойно предлагаетъ пріѣхать къ нему, чтобы онъ могъ попользоваться ея тѣломъ: "въ Петербургѣ мнѣ окончательно невтерпежъ: Да и тебѣ, вѣроятно, скучно безъ женщины. А я всегда къ твоимъ услугамъ". Кстати, въ томъ же письмѣ она сообщаетъ, что "утѣшила" своего cousin'а Косминскаго: "онъ такой розовенькій, какъ bébé", и ѣдетъ, бѣдняга, съ какой-то перезрѣлой баронессой -- что дѣлать: "своихъ средствъ у него никакихъ". И почему не утѣшить? "Увы, Николай! Я ужъ къ этому привыкла. Все равно вѣдь? Правда? Куда ни шло? Какъ ты говорилъ: все на свѣтѣ трынъ-трава!".
И точно также неизвѣстно, кто изъ параллельной мужской пары жальче: откровенный ли, "прирожденный спортсмэнъ", промѣнявшій революцію сначала на ситуацію апаша, а потомъ на французскую борьбу, необыкновенно румяный, цвѣтущій и довольный собой -- или Николай Николаевичъ, съ интересной грустью на лицѣ, красиво задрапированный въ Чайльдъ-Гарольдовскій плащъ, -- онъ, который, "не идетъ, а, такъ сказать, проноситъ себя, какъ контрабанду, между насъ" -- онъ, это прямая противоположность "урожденному спортсмену", на все глядящій брезгливо, свысока, всѣмъ недовольный, но зато ужасно довольный своимъ возвышеннымъ недовольствомъ? Ибо и тотъ и другой, каждый по своему -- какъ и Marie съ Nadine -- спѣшатъ нравственно "пропиваться до-гола". И они могутъ это дѣлать не безъ удобствъ и комфорта,
Благо, наслѣдье богатыхъ отцовъ
Освободило отъ лишнихъ трудовъ.