* * *
Г-нъ Русовъ самъ понимаетъ, конечно, что герой его -- морально боленъ. Но весь его романъ и долженъ быть исторіей его нравственнаго выздоровленія. Онъ возрождаетъ своего героя "вторымъ крещеніемъ", банею водною во глаголѣ. Этою "банею водною" являются для него двѣ вещи: во-первыхъ, тихое пристанище деревни, "отчаго дома", бѣгство изъ шумнаго, нервнаго города на лоно матери-природы; во-вторыхъ, лоно народной вѣры -- исконной, исторической вѣры отцовъ -- тоже своего рода "отчій домъ" духовный.
Въ высшей степени любопытно и характерно здѣсь это сплетеніе двухъ тенденцій: своеобразнаго рурализма и обращенія къ исторической, національной церкви.
Этотъ "рурализмъ", эта тяга къ деревнѣ -- не народничество. Старые народники -- возьмемъ самыхъ крайнихъ и архаическихъ изъ нихъ -- могли не любить города, какъ носителя мѣщанской, буржуазной цивилизаціи; но они обращались къ деревнѣ въ поискахъ активной силы, которая могла бы бурнымъ натискомъ смести царство денегъ и капитала и воспринять въ свое лоно блудныхъ дѣтей своихъ, отбившихся отъ земли и принявшихъ обличье "фабричныхъ", съ неизмѣнными ихъ аттрибутами -- гармоникой и сапогами со скрипомъ.
Не то -- у Николая Николаевича и ему подобныхъ. О томъ, чтобы обновить городскую жизнь и растворить ее въ здоровомъ мірскомъ, общинномъ и трудовомъ началѣ деревни -- они и не мечтаютъ. Нѣтъ, они плоть отъ плоти и кость отъ костей современнаго города, и въ деревню они хотятъ нести свой культурный индивидуализмъ, чтобы свѣжими соками матери-земли обновить свою нервно-издерганную натуру.
"Булонскій лѣсъ и Notre-Dame, угрюмые замки и Рейнъ широкошумный, Флоренція, Аѳины, Византія и Ана-Софія, три года, проведенные заграницей, въ непрерывныхъ переѣздахъ съ мѣста на мѣсто, въ безпорядочныхъ шатаньяхъ по музеямъ, церквамъ, картиннымъ галлереямъ и театрамъ.... они какъ то заслонили отъ меня живое лицо природы, порвали мою внутреннюю, кровную, сердечную къ ней привязанность".
Блистала своими красотами чужая природа -- но она была слишкомъ чужая, чтобы быть "природой", она наблюдалась "изъ окна вагона или изъ окна отеля", чтобы потомъ исчезнуть навсегда. "Когда дрожала предо мной полдневная лазурь Средиземнаго моря, я чувствовалъ себя на ресторанномъ балконѣ, какъ въ театральной ложѣ И даже смотрѣлъ въ бинокль". Среди неумолчнаго городского шума, посреди чудесъ городской цивилизаціи, въ лихорадкѣ культурной жизни, съ ея пестрымъ калейдоскопомъ все новыхъ и новыхъ людей и впечатлѣній, съ ея газетами, соединяющими васъ со всѣми концами земного шара,-- невольно вспоминается "естественная", "натуральная" жизнь человѣка, какъ неразрывной части и прямого продолженія окружающей природы...
Въ самомъ дѣлѣ, это двѣ совершенно различныхъ стихіи -- стихія деревни и стихія Города. Городъ -- это цѣлый новый, своеобразный міръ, возникающій въ нѣдрахъ стараго, физическаго, естественнаго міра, искусственный космосъ въ космосѣ натуральномъ. Вспомните выразительную трилогію въ картинахъ -- "Городъ", "Праздникъ" и "Будни" Мстислава Добужинскаго, съ ея подавляющимъ и въ то же время грандіознымъ впечатлѣніемъ. Это царство стальныхъ автоматическихъ гигантовъ, механизмовъ, сфабрикованныхъ вещей, колоссальныхъ многоэтажныхъ казармъ-домовъ -- "громада дерева, стекла, желѣза, стали" -- совершенно скрывшая подъ собою живой ликъ природы и тяготѣющая всѣмъ своимъ вѣсомъ надъ такимъ маленькимъ, затеряннымъ, копошащимся подъ ней человѣкомъ. Асфальтомъ и плитами мостовой скрыта почва, земля; въ жесткое каменное ложе набережныхъ заключены перепоясанныя стальными мостами рѣки; звонками трамваевъ, и гудѣньемъ автомобилей замѣняется веселое ржанье лошадей, искусственными электрическими солнцами съ ихъ четкимъ, размѣреннымъ свѣтомъ восполнено непостоянство дневного и ночного свѣтила, кинематографами, телефонами, телеграфами и фонографами -- живая рѣчь, водопроводами -- замѣненъ серебряный журчащій переливъ струй ручейка... И, мысленно продолжая до дальнѣйшихъ логическихъ послѣдствій эту тенденцію къ "искусственности" властнаго Города, поэтъ уже смущенъ стоящимъ въ концѣ пути пугающимъ призракомъ --
И, какъ кошмарный сонъ, видѣньемъ безпощаднымъ,
Чудовищемъ размѣренно-громаднымъ,