"И сталъ томиться я, и въ этой томной лѣни я иногда грезилъ о той любви больной, къ какой-то недоступной феѣ, лунной тѣни... Она бы на мольбы смѣялась надо мной!... Я ее, безжалостную, прекрасную, звалъ въ тишинѣ ночной!..."
Посмотрите, до чего безкровны, анемичны самые эти образы, передъ которыми склоняетъ колѣни герой г. Русова. Этотъ человѣкъ, для котораго "все въ мірѣ случайно и безсильно", и котораго отъ яркой, красочной, многогранной, полной звуковъ и цвѣтовъ живой жизни тянетъ къ луннымъ тѣнямъ. Словно больной зрѣніемъ, для котораго нужны закопченныя стекла, словно человѣкъ съ больной, перенапряженной чувствительностью, для котораго слишкомъ рѣзки звуки, которому милѣе шорохи, чей глазъ рѣжутъ краски, которому милѣе тѣни и неясные силуэты, который всю жизнь хотѣлъ бы переживать теплично, всю въ полутонахъ, въ легкихъ, незамѣтныхъ переходахъ, которому нужна застоявшаяся теплая, пряная, убаюкивающая тепличная атмосфера... Все это явно стоитъ "подъ знакомъ вырожденія".
То же неясное, гуманное раздраженіе чувствительности, та же безплотная и безкровная "лунная" любовь, та же слегка позирующая неудовлетворенность и больная прикованность къ этой неудовлетворенности звучитъ и въ поэтическихъ попыткахъ героя романа. "И я самъ писалъ стихи",-- говоритъ онъ, и приводитъ образецъ своей Музы,-- надо полагать, лучшее, излюбленнѣйшее изъ произведеній, которое авторъ пожалѣлъ передѣлать въ "полупрозу" и предпочелъ вставить въ текстъ романа цѣликомъ. Вотъ оно:
Ты усни плечо къ плечу,
Такъ съ тобою полечу
Къ чародѣю-кораблю.
Поплывемъ по морю мы,
Тихо сядемъ у кормы,
Я скажу тебѣ: люблю.
Будутъ волны насъ качать,