Кому, о море, ты свое открыло дно?
Тамъ тайны страшныя, и перлы, и кораллы.
У обыкновеннаго человѣка и лучшіе перлы его души, и ея "страшныя тайны", ея постыднѣйшіе "провалы" одинаково являются его интимнымъ, чисто личнымъ достояніемъ, тѣмъ закулиснымъ помѣщеніемъ, куда онъ не допускаетъ никого, кромѣ самыхъ близкихъ людей -- да и то вполнѣ ли? Ибо самъ онъ является ли безусловнымъ хозяиномъ собственнаго помѣщенія, знаетъ ли онъ его, не боится ли онъ самъ "встать, проснуться, пробудиться, на себя поглядѣть -- ч(ѣмъ онъ былъ, и чѣмъ сталъ, и что есть у него?". Не чаще ли онъ, какъ страусъ, прячетъ голову подъ крыло, чтобы не глядѣть въ эти "провалы души", какъ поступаютъ всѣ слабые люди, у которыхъ кружится голова, когда они глядятъ внизъ съ высоты? Только очень крупный художникъ и только очень высокій моральный характеръ можетъ рискнуть на безстрашное обнаженіе такихъ сокровеннѣйшихъ изгибовъ и закоулковъ собственной души. Только очень крупный художникъ -- ибо для этого требуется величайшая острота художественнаго зрѣнія. Только очень высокій моральный характеръ -- ибо для этого требуется исключительная способность устоять передъ соблазномъ солгать передъ другими, и, еще прежде, солгать передъ самимъ собой -- ибо здѣсь ложью будетъ не только утвержденіе того, чего нѣтъ, но и простое умолчаніе о томъ, что есть.
У г. Русова нѣтъ и слѣда такой попытки анализировать дѣтство своего героя. Его описаніе согрѣто истиннымъ чувствомъ, но въ этомъ описаніи онъ все время остается внутри былыхъ дѣтскихъ переживаній. Не анализировать, а поэтизировать стремится онъ ихъ. Субъективное ощущеніе былыхъ печалей и радостей занимаетъ его въ этомъ дѣтствѣ, а не объективное пониманіе развивавшагося духовнаго организма, во всей его полнотѣ, со всѣми развѣтвленіями, уклоненіями и болѣзнями роста. Онъ выбираетъ въ немъ то, что ему дорого,-- а пережито, выстрадано, потому, что оно -- свое. "Все мгновенно, все вѣдь можетъ быть дорога и былая грусть, и былое горе, потому что оно пройдетъ,-- что пройдетъ, то будетъ мило". И онъ съ особенной любовью останавливается на томъ, что скрашивало въ свое время горечи дѣтскаго и отроческаго бытія.
"Лишь дома вечеромъ, когда въ людской стихали и дѣдъ ложился спать, я зажигалъ свѣчи въ своей забытой комнаткѣ. Въ окно изъ вышней дали смотрѣли звѣзды, подъ окномъ фонарь мигалъ. Тѣни у стола неслышно трепетали. Сгорбившись надъ книгой, я читалъ пристально. И въ привольныхъ мечтаньяхъ уходилъ, въ иную жизнь, далекую отъ школьныхъ обидъ и впечатлѣній.
"И эта жизнь была причудливо прекрасна! Съ нею исчезли люди силъ необъятныхъ. Въ великихъ подвигахъ, безстрашно и безгласно тамъ каждый умиралъ, хранилъ обѣтъ всю жизнь. Ихъ смѣлость -- безъ границъ. Имъ угроза -- напрасна. Сынъ съ Дѣвой-Матерью самъ водилъ ихъ въ походъ, въ кровавый смертный бой за вѣру и за славу. И были женщины, любившія героевъ, однѣ, какъ лиліи, стыдливы и нѣжны, тоскуя ждавшія внутри своихъ покоевъ мужей и жениховъ съ далекой стороны. Другія, стойкія въ буряхъ жизни, отданныя на жертву страсти и насилью, не сдавались ни пыткамъ, ни обольщеніямъ, и въ чудной красотѣ оставались недоступными, какъ небо"...
Но этотъ призрачный міръ, въ который уходилъ мечтами слабый, нелюдимый подростокъ, ничѣмъ не былъ связанъ съ міромъ дѣйствительнымъ, непроходимой пропастью отдѣленъ отъ него. Кто въ отрочествѣ и дѣтствѣ не мечталъ о героическомъ, о сказочныхъ подвигахъ и сказочныхъ чудесахъ? Кто не создавалъ себѣ иного, фантастическаго, легендарнаго міра? Но если въ подросткѣ "кровь кипитъ и силъ избытокъ", то онъ, конечно, себѣ отводитъ наиболѣе дѣйственную, наиболѣе яркую роль среди чудесъ этого воображаемаго міра, міра мечтаній, сновъ и расцвѣченныхъ иллюзій. Быть можетъ, именно въ мѣру дѣйственности собственной натуры, каждый подростокъ вплетаетъ въ сказочность своихъ мечтаній, въ игру чистой фантазіи, элементы реальнаго -- представленій о собственномъ желанномъ будущемъ, наивныхъ, смутныхъ, часто обманчивыхъ стремленій найти собственную дорогу въ жизни. Нелегко по дѣтскимъ мечтаніямъ угадать проявляющіяся въ ирраціональной формѣ, еще не осознавшія себя будущія реальныя жизненныя силы, стремленія и тяготѣнія взрослаго. Но розѣ factum уже много легче открыть и въ этихъ мечтахъ бъ зародышевой формѣ то, что уже стало типичнымъ для сложившагося человѣка. И въ этомъ смыслѣ характерно, что въ дѣтскихъ мечтаніяхъ Николая Николаевича (имя героя романа г. H. Н. Русова) мы не видимъ ни атома активности, не видимъ дѣйствующимъ лицомъ самого героя -- онъ уносится мыслями въ чужой міръ героевъ, міръ, являющійся абсолютной противоположностью его жизни, и ему самому -- слабому, робкому, слезливому, бѣдному, маленькому существу. Да и герои его нуждаются въ опекѣ: "Сынъ съ Дѣвой-Матерью Оамъ водилъ ихъ въ походъ", избавляя ихъ отъ тяжелой необходимости имѣть свою волю...
Г. Русовъ даетъ, однако, всѣ эти штрихи помимо собственной боли. Духовное рожденіе и ростъ Николая Николаевича для автора есть нѣчто цѣлое, синтетическое, не разнимаемое на части, а, напротивъ, -- неприкосновенное, окруженное поэтическимъ нимбомъ. И если онъ, въ концѣ-концовъ, выдаетъ своего героя головой, то это совершенно помимо собственной воли.
Изъ сказаннаго уже видно, какое будущее должно было ждать нашего героя, что должно было скрасить ему прозу житейскаго существованія. Это -- тихое, прохладное вѣяніе чистаго эстетизма...
"Я радостно вступилъ въ волшебный міръ, и мнѣ стала ясна тайна поэзіи. Съ ней я постигъ всю власть красоты. Она необычна, ей нѣтъ мѣры для тѣхъ, кто къ ней приникъ смѣло. И для него все въ мірѣ случайно и безсильно, лишь сила красоты сіяетъ, каждый мигъ. Я проводилъ время въ блаженномъ упоеньи, въ чаду отъ музыки, отъ Гейне въ восхищеньи... И какъ волны, по душѣ проходили неясные порывы, и тогда чудились мнѣ могучіе призывы близкаго счастья, и гдѣ то снова, безъ слѣда, пропадали. Я ихъ напрасно звалъ душой нетерпѣливой... Уйти. Куда-жъ уйти? Спасетъ ли красота? И съ ней сумѣетъ жизнь измучить и обидѣть...