И опять ритмическая проза, порою переходящая въ стихи,-- или, вѣрнѣе, прежніе стихи, не до конца переложенные въ прозу, съ остатками размѣра и риѳмъ (печатаемъ ихъ въ разрядку):
"Тогда мнѣ чудилось: деревья за окномъ, въ запущенномъ саду, о чемъ то все шептались, склонялись украдкою черезъ террасу въ залъ, грозили вѣтками, пророчили бѣду. Я вѣрилъ, что они меня хотѣли заманить, а потомъ схватить иль спрятать, иль утопить въ пруду...
"И я сталъ бояться запущеннаго сада. Въ немъ поселился злой и хмурый великанъ. Въ томъ мѣстѣ, гдѣ садовая ограда давно рухнула отъ бури въ разросшійся бурьянъ, на днѣ оврага, тамъ была его засада. Съ нимъ гнѣздились старые коршуны. Носились оттуда за добычей, и голуби жались отъ ихъ побѣдныхъ кличей...
"Отецъ несъ меня въ постель, и горькая влага слезъ его жгла во снѣ мои щеки. А черный великанъ вставалъ со дна оврага и, тихо подходя, стучалъ ко мнѣ въ окно. Я быстро вскакивалъ и замиралъ неподвижно. Такъ онъ смотрѣлъ на меня безжалостно и строго! То былъ ли страшный сонъ? Но сновъ тѣхъ было много.
Не мало ихъ вышло, худосочныхъ, оранжерейныхъ цвѣтковъ, изъ подъ кровель "отчихъ домовъ", старинныхъ, доживающихъ свой вѣкъ, помѣщичьихъ усадебъ. Въ однихъ случаяхъ дѣйствовали тѣ, въ другихъ -- иныя причины. Не всѣмъ выпала, конечно, на долю такая атмосфера пугливой тайны, грусти и траура, какъ герою романа г. Русова. Но многимъ досталась на долю та же тепличность, та же разслабляющая атмосфера, то же вырожденіе живой активности въ безпочвенную мечтательность. Душевная изнѣженность и пугливая настороженность воображенія слишкомъ часто бываютъ удѣломъ дѣтей привилегированныхъ сословій. Слишкомъ часто живутъ они въ атмосферѣ бездѣлья, иногда раффинированнаго, но все-таки бездѣлья,-- и въ этомъ отношеніи условія ихъ развитія даже анормальнѣе, чѣмъ условія развитія дикорастущихъ "дѣтенышей человѣка" въ простонародьи. Если тамъ жизнь нерѣдко сѣетъ горохомъ пополамъ съ чертополохомъ", то здѣсь, наоборотъ, произрастаютъ растенія, требующія тщательнаго ухода, и все-таки то и дѣло разрѣшающіяся пустоцвѣтомъ.
Психологія героя г. Русова, какъ еще нагляднѣе выясняется дальше, является именно типичной психологіей культурнаго пустоцвѣта. Поистинѣ глубокой жалости достойно это безрадостное, далекое отъ живой жизни, дѣтство. Жизнь, несогрѣтая любовью ни матери, ни отца, слишкомъ рано потерянныхъ и не оставившихъ прочнаго положительнаго слѣда, продолжается въ атмосферѣ скучнаго, казармой отдающаго, домашняго режима подъ ферулой непосѣдливаго, властнаго, всегда надутаго старика-дѣда. Онъ равнодушенъ и строгъ къ внуку, ставитъ выше всего педантичную аккуратность, моритъ длинными нотаціями и раздраженнымъ фырканьемъ, -- словомъ, создаетъ душную, сухую атмосферу, въ которой вянетъ душа. "Отъ такой жизни я часто плакалъ, уткнувшись лицомъ въ подушку, чтобы никто не слыхалъ. И слабымъ мальчикомъ, волченкомъ нелюдимымъ явился въ школу я". Въ другихъ условіяхъ, при большемъ предварительномъ запасѣ стихійной жизненной силы, эта домашняя казарма вызвала бы въ ребенкѣ взрывы дѣтскаго протеста, создала бы "волченка" не только въ смыслѣ нелюдимости, но и въ смыслѣ готовности оскаливать зубы. Но -- увы! "отчій домъ", г. Русова не далъ его герою этой элементарной стихійной силы,-- напротивъ, подкопался подъ самый ея жизненный корень и подточилъ его.
Отъ казармы домашней -- къ казармѣ школьной. Гимназія, съ ея трепетомъ передъ наставниками, терроризировавшими классъ, и глумленьемъ надъ безхарактерными, не умѣвшими себя поставить, все- таки могла бы дать нѣкоторый выходъ сдавленнымъ дома стихійнымъ силамъ растущей дѣтской натуры. Но нѣтъ -- "я тихимъ въ школѣ росъ, мечтательнымъ и нѣжнымъ. Я былъ совсѣмъ чужой тѣмъ буйнымъ радостямъ въ классѣ, когда инспекторъ забывалъ насъ-., я считался прилежнымъ ученикомъ, за что меня любилъ "комаръ" -- историкъ, пискливый, злой, мстительный, но аккуратный старикъ". Анемичное дитя помѣщичьей усадьбы и здѣсь могло бы быть спасено уходомъ, опекой, руководствомъ какого-нибудь просвѣщеннаго педагога, привычнаго брать подъ свое покровительство и взращивать духовно молодые ростки хилыхъ оранжерейныхъ цвѣтовъ, едва прозябающихъ подъ открытымъ небомъ съ его перемѣнами погоды, на вольномъ воздухѣ, съ его вѣтрами, ливнями, засухами и непогодами. И авторъ это самъ чувствуетъ. "Позднѣе я слыхалъ, что были педагоги, какъ свѣточи въ ночи, но я такихъ не зналъ. И добрые, и строгіе изъ нихъ, всѣ были одинаково глупы. Я вспоминаю ихъ: "Комаръ", "Костыль", "Шакалъ"...
Большою искренностью звучитъ описаніе дѣтства героя у г. Русова. Но субъективная искренность не есть еще объективная правда. Можетъ быть, труднѣе всего собственную духовную эмбріологію разсматривать не извнутри, а извнѣ,-- подняться надъ нею, подняться надъ самимъ собой на достаточную высоту, чтобы безпощадно- правдиво вскрыть ея изнанку. Вспомните "Дѣтство и отрочество" Льва Толстого. Я не про силу таланта говорю, а про методъ, сноровку, пріемы его, про то, въ чемъ licet parva componere magnis. "Дѣтство и отрочество" есть настоящій шедевръ того художественнаго безстрашія, съ которымъ авторъ заглядываетъ въ самыя интимныя глубины своего дѣтскаго сознанія въ его затаенные уголки и закоулки. Сложна душа человѣка, много разнородныхъ элементовъ борятся въ его сознаніи. Обычное направленіе его моральной воли есть только равнодѣйствующая изъ многихъ тенденцій, съ иными изъ которыхъ его нравственное "я" ведетъ явную или тайную борьбу- Подъ этимъ центральнымъ человѣческимъ "я" живутъ въ подавленномъ состояніи другіе нравственные "я", которые иногда поднимаютъ бунтъ, побѣдоносно низвергаютъ господствующее "я" и вызываютъ въ человѣкѣ такой переворотъ, "какъ будто его подмѣнили; иногда даютъ себя знать подспудно, съ такой силой, что приводятъ къ раздвоенію личности, или къ моральной и психологической "двойной бухгалтеріи";-иногда же, наоборотъ, гаснутъ, атрофируются, напоминаютъ о себѣ все рѣже и рѣже, въ видѣ хотя бы "грѣха въ помыслахъ", на который человѣкъ себя ловитъ и, внутренно стыдясь, казнитъ судомъ собственной совѣсти. Эти-то закоулки души, эти недоговоренныя, оборванныя на среднихъ звеньяхъ психологической цѣпи, тянущіяся въ глубинахъ сознанія, обычно не видны постороннему наблюдателю. Только самъ человѣкъ -- почему и говорится: "ты самъ -- свой высшій судъ" -- можетъ нащупать ихъ и безстрашно извлечь на всеобщее позорище. Это будетъ актомъ исповѣди въ глубочайшемъ, не вульгарномъ смыслѣ этого слова. Бодлэръ, въ своемъ стихотвореніи "Человѣкъ и Море" правдиво и красиво сказалъ:
Равно загадочны и скрытны вы равно.
Кто знаетъ, человѣкъ, души твоей провалы?