Николай Николаевичъ говоритъ, что ему "есть про что вспомянуть: главное, тѣ жертвы, и тѣ надежды, которыя даромъ сгорѣли". Въ результатѣ этихъ напрасныхъ жертвъ и обманутыхъ надеждъ -- у него "нервы истрепались въ конецъ, увлеченія кончились, самыя убѣжденія не выдержали слишкомъ суровыхъ испытаній, скука и равнодушіе овладѣли сердцемъ и заснули въ немъ, какъ въ темной могилѣ".
Увлеченія кончились... Именно увлеченія -- такъ какъ объ убѣжденіяхъ говорить было бы слишкомъ рано. Въ ту грозно-шумящую полосу событій, которую пережила Россія, могли ли войти Николаи Николаевичи съ дѣйственнымъ, неугасимымъ пламенемъ убѣжденія? Они, для которыхъ еще такъ недавно было "въ жизни все случайно и безсильно, лишь сила красоты сіяла каждый мигъ"? Увлечься красотой, яркостью, блескомъ этой полосы событій -- да, они могли, и увлекались. Но увлекались такъ, какъ увлекались бы -- ну, скажемъ, хотя бы завоевательнымъ шествіемъ оффиціальной Россіи, если бы она не была разбита, а сама разбила Японію и взяла въ руки величественный "скипетръ Дальняго Востока". Ибо съ точки зрѣнія чистой эстетики равно
Прекрасенъ, въ мощи грозной власти
Восточный царь Ассаргадонъ,--
И океанъ народной страсти,
Въ щепы дробящій утлый тронъ.
И не писалъ ли въ свое время такой крупнѣйшій представитель модернизма въ современной поэзіи, какъ Валерій Брюсовъ, вдохновенныхъ гимновъ о "міровомъ назначеньи" Россіи на Дальнемъ Востокѣ, о "вѣнцѣ Третьяго Рима", который она должна тамъ стяжать? Не призывалъ ли онъ смирить гражданскія страсти, закрыть форумы, отозвать плебеевъ съ ихъ священнаго Авентина и сплотить всѣхъ воедино "съ грудью грудь", для завоеванія дальневосточнаго скипетра? Конечно, крахъ военной авантюры быстро отрезвилъ поэта. Рѣзкой перемѣной фіронта онъ проклялъ опозорившихся "выродковъ былыхъ временъ", и "переплылъ Рубиконъ". Онъ вспомнилъ, что "поэтъ всегда съ людьми, когда кипитъ борьба, и пѣсня съ бурей вѣчно сестры". Все это, можетъ быть, дѣлаетъ честь отзывчивости его Музы (хотя и сбивается немного на добролюбовское "воспѣлъ Гарибальди, воспѣлъ и Франческо"), но какъ же говорить здѣсь не только объ "увлеченіяхъ", но и объ "убѣжденіяхъ"?
Героевъ мечтаній Николая Николаевича когда-то водилъ "Сынъ съ Дѣвой-Матерью на смертный бой". Теперь у него явилась иная богиня, иная Дѣва -- "Дѣва-Обида", богиня всѣхъ "униженныхъ и оскорбленныхъ".
"Дѣва-Обида... Кто не зналъ ее, эту странную женщину высокаго роста? Она появилась внезапно, и была среди насъ въ неизмѣнномъ траурномъ платьѣ. Короткіе волосы вѣяли, свободно распущенные, когда она шла своей быстрой и прямой походкой. И голосъ былъ у нея почти мужской, но никогда не звучалъ рѣзко и грубо. Я полюбилъ ее, еще незнакомый, и было мнѣ грустно, когда она случайно глядѣла на меня, и что то совсѣмъ небывалое обѣщали ея глаза, чистые, черные, но, строгіе, но страстные, но странные, но страшные...
Недолго вѣяла надъ страной Дѣва-Обида. Быстро пронесся шквалъ событій. Коротокъ былъ живительный ливень. Старая засуха быстро вступила снова въ свои права...