Зинаида Гиппиус. "Чертова кукла, жизнеописание в тридцати трех главах", "Русская Мысль", No 1--3
I
"В последнее время в нашей литературе, после тщательного искания новых людей, начали выводить юношей, решившихся во что бы то ни стало быть свежими... свежими, как фленсбургские устрицы, привозимые в С.-Петербург", -- писал когда-то в "Вешних водах" И. С. Тургенев. Но "не походил на них" герой его рассказа, тоже "свежий" молодой человек. "Уж коли пошло дело на сравнения, он скорее напоминал молодую, кудрявую, недавно привитую яблоню в наших черноземных садах, -- или, еще лучше: выхоленного, гладкого, толстоногого, нежного трехлетка бывших "господских" конских заводов, которого только что начали подганивать на корде".
История повторяется. Одно время, в эпоху, центром которой явился Sturm- und Drang-Periode {Период Бури и Натиска (нем.).} 1905--1906 гг., по нашей изящной словесности совершал свое триумфальное шествие очередной из "новых людей" -- революционер. Социал-демократ и даже -- horribile dictu! {Страшно сказать! (лат.).} -- социалист-революционер сделались обычными гостями этюдов и очерков наших беллетристов. Их, в качестве модных персонажей, приглашали хоть молча посидеть, хоть продефилировать пред читателями даже те авторы, которым о революционерах было сказать совершенно нечего. Так, "для порядку". Не то теперь. "Я -- старуха, но и молодым давно оскомину набило, -- как говорит у г-жи Гиппиус одна сиятельная grand'maman {Бабушка (фр.).}, -- кинулись, как безумные, и в обществе, и в литературе: ах, революция! ах, заключенные! ах, то! ах, се! Ну и надоели сами себе. C'est démodé!" {Устарелое! (фр.).} Настолько démodé, что, измеряя значительность явления степенью его популярности в столичных гостиных (а это не с одними графинями бывает), добрая гранд-дама позволяет себе даже поворчать на правительство: "Ловят по сию пору крамольников, когда о крамоле никто ни думать, ни слышать, ни читать не хочет!"
Г-жа Гиппиус хорошо ориентирована в современных вкусах и модах. И хотя в ее новой повести есть налицо все, что угодно -- и богоискатели, и революционеры, и рабочие, и даже провокаторы, -- но осью рассказа она избрала, с почти боборыкинской чуткостью, не их, а "свежего" молодого человека в том жанре, о котором так давно и так метко писал Тургенев. Он стоит на первом плане, его приключения составляют узор всей фабулы, а всё или почти всё остальное является лишь фоном для этого узора. И революционеры, и рабочие, и провокаторы -- все это лишь аксессуары фона, бегло очерченные фигуры. И хотя, как можно думать, для автора их появление в повести имело совершенно самостоятельную ценность и назначение, но в ходе работы тщательно выписанная фигура "свежего молодого человека" все разрасталась и разрасталась, пока не вытеснила бесцеремонно всех куда-то к самым кулисам, на второй план. Что же? Если в наше "обновленное" время и в жизни такие типы самоуверенно протискиваются на авансцену, оттирая всех и вся, то нет ничего удивительного, что, помимо воли автора, то же произошло и в ее повести. Г-жа Гиппиус есть только часть той же современности. И если жизнь не устояла перед натиском "свежих" молодых людей, то г-же Гиппиус как же было устоять?
"Чертова кукла" -- таким прозвищем негодующе окрестил Юрия Двоекурова -- "Юрулю" (имя героя г-жи Гиппиус) один вдумчивый правдоискатель, из бывших староверов. И это негодующее прозвище взяла и г-жа Гиппиус для названия своей повести. Не нужно, однако, думать, будто бы основной тон рассказа г-жи Гиппиус об ее герое хоть сколько-нибудь сбивался на саркастический, или хотя бы на добродушно-насмешливый, тургеневский. Ничего подобного. Сознательно поставив в центр повести отрицательный тип, г-жа Гиппиус более всего избегала шаржа и карикатуры. Она хотела быть полной противоположностью тем суздальским богомазам, которые заставили людей сложить пословицу, что в натуре черт, наверно, не так страшен, как его малюют. Г-жа Гиппиус хорошо помнит, что, не имей черт в облике своем ничего привлекательного, вряд ли бы легко было ему соблазнить людей. И хотя она рисует не черта, а только "чертову куклу", но она прежде всего позаботилась о том, чтобы наделить ее разными привлекательными качествами. Да так позаботилась, что даже как будто и перестаралась...
Глеб Успенский однажды мимоходом заметил, что, увлекшись чтением похождений какого-нибудь сверхбандита, вроде Рокамболя [Рокамболь -- герой многочисленных романов французского писателя П. А. Понсона дю Террайля (1829--1871).], так входишь в интересы героя, что порою ловишь себя на смутном недовольстве, когда он терпит неудачи, или на радости, когда он благополучно избавляется от какой-нибудь страшной опасности. Так бывает, по-видимому, не только с читателями, но и с писателями. Так случилось и с г-жой Гиппиус. Тщательно выписывая своего героя и наделяя его привлекательными качествами, она кончила тем, что сама его полюбила. Хотела быть к нему просто объективно, а объективизм у нее перешел в апологию. Утешить ее можно лишь тем, что не она первая, не она и последняя. "Не ты одна попала под пяту, о чалмоносна Порта!" [Имеется в виду стихотворение И. И. Дмитриева "Чужой толк" (1794).] Объективизм вообще вещь ненадежная и коварная. Его незаметный переход в апологию хорошо известен и в других областях мысли и жизни, -- хотя бы, например, в истории и в политике...
Желание "во что бы то ни стало быть свежим" -- основная черта Юрия Двоекурова. И выполнение этого желания ему легко удается. Он весь -- сама жизнерадостность. Здоровый, сильный, красивый, переполненный ощущением жизни, переливающейся в жилах горячей крови, цельный... словом "свежий". Вот идет он от содержанки своего дяди, Лизочки, к какой-то помешанной на "декадентных манерах" кухарке Степаниде Егоровне, для свидания с большеротой горничной Машкой, -- идет, переодетый приказчиком, ибо нельзя же блестящему студенту показаться на "кошачьей" (черной) лестнице. "Ему было ужасно весело. Нравилась ему и Степанида Егоровна с бонтоном, и Лизочкины цветы, которые он упорно приносил Машке, словно барышне, и очень нравилось некрасивое, свежее Машкино лицо, которое он целовал на кошачьей лестнице. Забаве своей, случайно выдуманной, он радовался: радовал его бледный, паучий свет печальной улицы, и свернувшийся калачом на козлах горький Ванька, и уставший, добрый городовой на безлюдном перекрестке; и радовал себя он сам, -- веселый студент, простой, средний человек, так просто и свободно живущий..."
Вот он катится на велосипеде далеко, через весь Петербург. "Но весело чувствовать себя сильным и веселым. Веселым, свободным, крепко связанным в один узел. Пути открыты, вот, как эта пустая, широкая линия Острова перед ним. И стальной руль легко послушен ему, как его тело, его жизнь -- послушны его мысли, воле, желанию, капризу, удовольствию, забаве. О, как вчуже досадно иногда, что люди еще такие глупые, еще такие несчастные! Ну, да пусть их. Научатся жить когда-нибудь".
Как же надо жить? Житейская философия Юрия Двоекурова, этого "героя нашего времени", очень проста. "Просто живите, вер никаких не ищите", -- направо и налево советует он. "С этими вопросами "для чего?", "зачем?", "куда?", со всеми "исканиями смысла жизни" мы непременно должны будем кончить. Это придумки, освященные предрассудками. Считается уважительным "искать смысл" жизни, а не искать -- стыдным. Ну, да со временем все это выяснится, поймется. Понял же я -- поймут и другие. Я убежден, что никакого смысла жизни нет, и твердо знаю, что он мне не нужен. Больше: знаю, что и никому он не нужен, только я это сознаю и говорю, и так живу, как говорю, а другие, даже кто и живет по-моему -- молчат". А раз покончив с исканиями смысла жизни, нужно просто жить для себя, нужно "сознательно и умно устраивать свое счастье". Для этого нужно не заботиться о других людях, но и не мешать им жить; избегать положений, в которых свой интерес недостижим без вреда для других.