В самом деле, оставим Дидима Ивановича, Ореста и Сергея и обратимся к их прародителям -- богоискательской троице Гиппиус, Мережковского и Философова (впрочем, последнего можно и не произносить, а достаточно только написать, как букву "ер" на конце). Странная судьба у этих людей. Не лишены они ни таланта, ни темперамента, ни ума. И как-то прошли они и проходят в жизни поистине "тремя штучками непристанными". Нигде-то они не могут пустить корней. Так, без почвы, каким-то перекати-полем носятся они в жизни и в литературе. Интересно порою следить, куда занесутся они, эти "беззаконные кометы среди расчисленных светил", -- но и самый интерес этот какой-то беспочвенный интерес ради интереса. Да и знают ли они сами, куда завлечет их беспокойный ум? Ведь меньше всего в их уме какой-нибудь дисциплины, какой-нибудь систематичности. Нет никогда у них прочного хребта, позвоночного столба в их мыслях. Капризно рассеивая блестки умственной фантазии то там, то здесь, они, кажется, и мыслят-то даже не силлогизмами, а самодовлеющими афоризмами. А ведь их много, этих афоризмов-вокзалов, и с одного на другой нужно вечно перескакивать. И они-то, эти вокзальные люди, дадут кому-то идеологию? Risum teneatis, amici! {Можете ли, друзья, удержаться от смеха! (лат.).}
Их неспособность вывести Михаила с того тягостного распутья, на котором он находится, только потому не бросается в глаза с первого раза, что Михаил сам не знает, чего ему нужно, в чем он усомнился, что его тревожит. Или, если угодно, он усомнился во всем. Но усомниться "во всем" -- это часто означает конкретно не усомниться ни в чем определенном. Это значит просто впасть в особое умонастроение. Это значит просто растеряться. Растерявшись люди часто прислушиваются к шуму в собственных ушах, и состояние беспредметной духовной тревоги принимают за какое-то углубление сознания, расширение кругозора и т. п. Они заглянули, видите ли, в такие глубины, что "еще и слов таких не "общих" нет, чтобы дать членораздельный эквивалент своего скепсиса". Таково и состояние Михаила, как его рисует г-жа Гиппиус. И обращение к нему Сергея Сергеевича -- "да посмотри ты, путаная голова!" -- звучит не только как дружески-ворчливый оборот речи, -- чего хотела г-жа Гиппиус, -- а глубокий внутренней правдой. В самом деле, путаная голова. Он не покидает товарищей, потому что хотя у него "кругозор расширился", и теперь "им за ним не угнаться", но "куда же их девать", -- не понимающих, не выросших, но и не изменивших? Это было бы предательством. И вот он должен "все, что там в нем ни делается, в карман спрятать, как будто и нет ничего". Ну, скажите, есть ли хоть какой-нибудь смысл, хоть какая-нибудь связь во всем этом? Поистине, ни складу, ни ладу. В том-то и беда, что нечего ему и в карман-то прятать, что, кроме прислушивания к шуму в собственных ушах, ничем его духовный багаж не обновился. Нечего ему предъявить в качестве элемента, которым "расширился его духовный кругозор". А если бы было, то зачем было бы делать из этого конспирации, а попросту оставалось бы предложить вниманию товарищей, совершенно так же, как предлагается в этой среде общему вниманию всякая новая идея, всякая новая гипотеза или концепция. Предлагается, обсуждается и затем, в целом или видоизмененном виде, принимается или отвергается. Так и в жизни они умнее, чем в описании г-жи Гиппиус, и не топчутся вокруг пустого места с видом, будто какой-то секрет "знают, да не скажут", чтобы не погубить навеки душевного покоя товарищей.
"Троебратство" обещает еще Михаилу тесное и глубокое моральное общение как основу работы. Это, действительно, великая вещь. Чем больше величина исторического дела, которым вдохновляются люди, тем больше требуется для служения ему моральных сил, моральной стойкости и подъема. Это -- огромная и по важности своей, и по размерам, тема, к которой нам не раз придется возвращаться. Высокая этическая культура отдельных личностей и тесное моральное общение их между собою -- основа великого общественного действия. Но и наоборот. Создается это тесное общение -- создается не искусственно, не фальшиво-сантиментально, а естественно -- лишь на общности такого действия, лишь на работе, на деле.
Какое же "дело" будут вместе делать "троебратство" и Михаилы? "А делаем мы вместе... очень мало делаем. Вот это беда!.. Очень мало", -- говорит Саватов. "Куда нам! -- грустно вторит племянник, -- Мы книжные. Мы тряпки. Живем -- и все". И в другом месте: "Мы книжные, это правда. Поздно уж самим в жизнь опять бросаться". Искренность обезоруживающая, конечно. Но все-таки, что же будет делать при "троебратстве" Михаил? Зачем он там? Останется ли все при той же своей трагической профессии? Но как это примирить с "тихими делами хороших людей", которыми идиллически хотели бы двигаться наши богоискатели? Или перекуют меч свой... хотя бы на стальные перья, чтобы сотрудничать в богоискательских органах? Например, в "Русской Мысли", в которой и так не мало всяких "ci-devant", всяких "бывших людей" из марксистов, максималистов и иных, когда-то бурноплеменных, а ныне проповедующих перековку мечей на орала? Sic transit -- {Так проходит <земная слава> (лат.). } [Измененная цитата из Фомы Кемпийского (1378 или 1380--1471) "О подражании Христу" (не позднее 1427 г.) (I, 3, 6).]
Но это все, конечно, не серьезно. Не по тем "вехам" проложены пути Михаила. И не такими приманками их направить туда. Иные пути снова открываются перед ними, освещаемые пурпурными вспышками далеких зарниц. Еще все тихо. Природа притаилась, замолкла. Она ждет после долгой, томительной засухи обновляющего ливня, -- хотя бы и с резкими ударами молнии, Он придет, этот живительный ливень. "И не минет святая чаша тех, кто ее не оттолкнет".
Впервые: Современник. 1911. No 5. С. 304--343.