Что и говорить, утешительно и приятно сказать себе: не пойду в Веры Фигнер, у меня душа шире! Куда же, однако, пойти? Не в Троицко-Сергиевскую же лавру, на самом деле. Туда вот даже инок Илиодор не хочет идти: по нынешнему времени и ему там тесно, на миру ищет простору и раздолья для души. На миру остается и "троебратство". Но вот вопрос: почему же "троебратство"-то так и осталось "троебратством", почему его ипостаси только "три штучки непристанные", как срывается горькое признание с уст Сергея Сергеевича? Если "троебратство" живет в месте "неостывшем", то почему "не помещаются" в нем эти молодые силы "с великолепным огнем"? Ведь наши прозорливцы "секрет знают" и говорить его не отказываются. Богоискательство подняло свое знамя и стало звать на новый путь -- в журнале "Новый Путь" -- еще пред революцией. "Показателем путей и времен" провозгласило оно тогда "жажду общности, соединенности людей не без Христа, а со Христом" {Крайний Антон. Литературный дневник, с. 369.}. Дряблость и бессилие религии они объяснили тем, что ее проповедуют тоже только с "остывшего места", и, обещая хлеб духовный, дают какое-то "клейкое, вязкое, мокрое тесто". Стали проповедовать с нового места, обновлять абсолютизм религии движущим, динамическим началом, революционизировать веру. И в результате -- разбились на богоискательские кружочки и группки, где по двое, где по трое "штучек непристанных", в то самое время, как с якобы остывших мест залетели на святую Русь искры, нашли горючий материал и разгорелись в исторический пожар. Но вот "догорели огни", догорели, не успевши очистить огненным крещением страны от всей скверны: частью пожарные команды с лихими брандмейстерами помешали, частью не все был горючий материал, а и подмоченный тоже, а главное-то, что накапливалось веками, в один прием с плеч не скинешь. И снова оживились наши богоискатели, и Кумские Сивиллы. Раньше они религию все хотели революционизировать. Ничего не вышло. Попробуем с другого конца. Попробуем революцию -- sit venia verbo {С позволения сказать (лат.).} -- "орелигиозить". Благо, Михаил с товарищами, оставшись "у разбитого корыта", пали духом и, в смятении ума, готовы, пожалуй, на какой угодно "скачок в неизвестность". Говорят же: "Хочь гирше, та инше"...
Почтенное "троебратство" г-жи Гиппиус усердно пытается эксплуатировать это состояние духа Михаила с товарищами. Ведь он порой чувствует себя "пленником" среди старых товарищей. Почему бы и не оторвать его от них? "На вашем месте вам перегодить хорошо, -- осторожно заговаривает Саватов, -- что же так бежать, по инерции..." Теперь прислушивайтесь к дальнейшему разговору:
-- Не могу я уйти теперь, именно теперь, именно я, -- отвечает Михаил. -- Не могу. Все равно, что там во мне ни делается, это все равно. Это я должен в карман спрятать, как будто и нет ничего, и не ради же себя! А ради тех, которые не переменились, не выросли, но и не изменили!! Куда же я их-то деваю? Расшаркнуться, до приятного свидания, я по-своему буду делать, у меня, мол, кругозор расширился, вам за мною не угнаться? А как они это поймут? И они не виноваты, что поймут, как предательство. Ведь я не их мнения о себе боюсь; я, действительно, боюсь предать их, бросить, непонимающих, разбитых на тяжком повороте дороги. Шли-то вместе! Не могу я их тут оставить, ведь это даже не перед одними живыми будет измена, но и перед мертвыми!
-- А если дело требует?! -- крикнул на всю комнату Сергей Сергеевич. -- Небось, думка то уж есть, не отвертитесь, что на старых дрожжах, в старой корчаге тесто замешивать, -- старые хлеба взойдут? Есть думка? И взойдут. Тогда как?
-- Пусть, -- дерзко сказал Михаил. -- И я недорого стою. Куда мне! Высоко не залечу, все равно... Лучше со своими солдатами помереть, чем улепетнуть, чтобы свежий полк набирать. Где мне! Пусть уж свежие, как знают...
Дерзкий ответ Михаила -- во-первых, не дерзкий, а, во-вторых, -- не ответ. Это -- вздох инвалида. Мораль разговора, диктуемого г-жой Гиппиус своим персонажам, -- в том, что, кроме инвалидов, все должны согласиться с аргументацией Сергея Сергеевича. Но Михаил -- не инвалид, и вот почему то один, то другой из "троебратства" то и дело продолжают заигрывать с ним. "Увидимся еще с вами, -- говорит ему Сергей Сергеевич, -- не теперь, так после. Я бы с вами пошел бы еще, поработал, право! Старые-то дела да и на новых дрожжах ух, как взошли бы!" Соблазнительно, не правда ли? "Троебратчикам", видите ли, "пристать не к кому, свое заводить -- некогда", вот они и соблазняют Михаила: "Вот вы бы свое завели". Михаил их попрекает, что они, сидя в своих креслицах, довольствуются советами со стороны, да обывательским сочувствием таким людям, как он и его друзья, -- живущим под дамокловым мечом, думающим, "как бы с вокзала на вокзал целыми перепрыгнуть", "вокзальным каинам"... "Тебе креслица наши показались? -- раздражается ему горячей отповедью Сергей Сергеевич. -- А того не понял, путаная ты голова, что мы и сами такие же люди вокзальные, три штучки непристанные? Чего с наших вокзалов на свои зовешь? Давай в одно место съедемся, землицу купим, давай свой домок строить! Вот будет дело... А креслицами не попрекай: вокзал это наш, а не креслице. У самого оно вот уж где сидит!"
Da ist der Hund begraben {Вот где собака зарыта (нем.).}. Основная тенденция всей повести г-жи Гиппиус, все ее назначение, вся практическая мораль -- в этом проекте противоестественного союза. Спрашивается теперь: что даст этот союз Михаилу (разумеется, конечно, Михаилу коллективному)? Оказывается -- многое.
Во-первых, -- идеологию. "Программа-максимум подгуляла у вас, поизносилась, не греет, оттого и минимумы трещат", -- вскрывают нам причину беды богоискатели г-жи Гиппиус. "Думаем: как это нет ни в чем удачи? -- разъясняет Сергей Сергеевич. -- Что ни возьми: хотят люди по-хорошему, -- а идет на худое. И дело пропадает, и сами пропадают... Ну, ясное дело: перемена в людях, по времени. Сердце у них выросло, а они того сами не знают: зачем, чего хотят -- не знают. Они хотят-то, чтоб всякое дело по-Божьему устроить, а сами думают: это мы по человечеству, для человечества. Сердце у них не в работе, ну, и пропадает работа... И ты, миленький, хочешь по-Божьи, да слово тебе непривычно, говоришь: нет, я по-человеческому, по-хорошему, как отцы, так и мы. Думаешь -- на одно же выходит? То-то, что не одно. Коли сердцу тесно -- удачи не жди. И не принижай ты человека. Человек всегда на пол головы себя самого выше. Забирай, забирай, как бы по-Божьи сделать, не стыдись: тогда и по-человечески хорошо выйдет".
Во-вторых, более глубокое и тесное общение для работы. "Тут ведь не такое какое-нибудь "товарищество", деловое, торговое, тут весь человек требуется. А партия -- она во мнениях. Скажете -- и на делах. Да ведь на каких? И по делам ничего не узнаете в человеке, если захочет он от вас скрыться". "Чтобы крепко было, как прежде, нужно бы друг друга знать куда полнее -- основы глубже подводить". "Ширится человек,-- ну, и надо на него повнимательнее смотреть, не протокольно: где родился, да когда скрывался, какой у тебя послужной список". "Нужда великая -- в более серьезном и глубоком общении людей". А его-то и дает "троебратство", оно и показывает, какие отношения должны быть положены в основу будущей работы.
Много хорошего обещают богоискатели! Но позволительно сделать и несколько скептических замечаний. Новая идеология... Где она? Какая? Историческое христианство, конечно, мы знаем. Но это не "ново": слава богу, второе тысячелетие ему кончается. Да и Антон Крайний нас заверяет, что это "остывшее место". Неохристианство? Которое? Их несколько. И не в том беда, что их несколько, -- социалистическая школа тоже не одна, -- а в том, что здесь ни о каких школах говорить-то даже нельзя, не приходится. Есть только индивидуальные искания, метания из стороны в сторону, абрисы и контуры, сегодня одни, завтра другие. Обещая новую идеологию, Сергей Сергеевич выдает вексель, уплатить по которому ни он, ни родившая его Зинаида Гиппиус не в состоянии. Уж самое название это -- богоискательство -- характерно. Нет, не домок свой сообща построить, а только искать сообща -- где бывают места, для построек удобные, -- может он предложить Михаилу. Ибо, в самом деле, ведь это "три штучки непристанные". Непристанными они все время были, непристанные они и есть, да так, должно быть, непристанными и умрут. "Вокзальные люди"... Только в том разница, что Михаил с товарищами -- в жизни, по роду деятельности своей вокзальные, кочевые, бродячие. А "троебратство" по жизни-то в "креслицах", да только "креслица"-то эти у них "вот где сидят", потому что -- правы они, тысячу раз правы -- это тоже "вокзал", потому что духовно-то они -- именно кочевые, бродячие люди. Или они воображают, будто если сложить вместе две эти "бродячести", то получится оседлость?