Очевидно, что Император Александр II прекрасно сознавал благодетельное для России значение самодержавия как вернейшего залога единства Империи, столь необходимого ей ввиду ее громадности, религиозной, племенной, бытовой и всякой иной розни.
Слова, сказанные Императором Александром II Д. Д. Голохвастову, дышат искренностью, мудростью и беззаветной любовью к родине и могут быть названы его политическим откровением и политическим завещанием потомству.
XCII
Из воспоминаний современника о конце 50-х и начале 60-х годов XIX столетия
Какое впечатление производило на Императора Александра II и безвременно скончавшегося Цесаревича Николая Александровича конституционное брожение, совпавшее с подготовлением реформы 19 февраля, с введением судебных уставов и земства?
Князь В. П. Мещерский, имевший возможность близко наблюдать придворную жизнь первой половины 60-х годов и состоявший в числе приближенных Цесаревича Николая Александровича, рассказывает много интересного о петербургском настроении того времени, о политических вопросах, которые тогда усердно обсуждались в частных кружках, о широком влиянии Герцена, о тяжелом впечатлении, которое производило на Царя-Освободителя противодействие, встреченное им с разных сторон, порицание его благих начинаний и антимонархические течения.
"Герцен основал эпоху обличения...
Это обличение стало болезнью времени, и оно-то испортило нравственно и духовно ту среду, из которой должна была исходить серьезная и строго проверенная реформаторская деятельность. А так как в основу герценовского обличения легла его мелочная, личная, а потому антипатриотическая ненависть к Николаю I, то этим и объясняется, почему эпоха герценовского террора соединилась с эпохой бессмысленного развенчивания великой нравственной фигуры Николая I.
Помню я, как один почтенный друг нашей семьи, старый служака николаевских времен, рассказывал с меланхоличным юмором, как теперь у них во всех министерствах забили тревогу; везде явились корреспонденты Герцена из министерства; то были и столоначальники, и начальники отделений, вследствие этого все начальства, до министра включительно, с одной стороны, трепетно и злобно доискивались, кто их Иуда, а с другой стороны -- жили в нервном страхе Герцена, ибо знали, что Герцен имеет читателей в Зимнем дворце.
О том, как велика была сила этого легкомысленного, этого глупого страха герценовских обличений, свидетельствовал всего красноречивее тот факт, о котором именно тогда говорили, -- что никто и помыслить не смел принять меры к прекращению этой деятельности Герцена, бравшего свою силу не в Лондоне, где он жил, а в России, в тех департаментах и учреждениях, которые поставляли Герцену обличительный материал.