Западноевропейские конституции крайне интересовали в то время русское общество.
"Я говорил, -- замечает князь Мещерский, -- о том, насколько в смысле политического образования мы, правоведы, выходили из нашей alma mater круглыми невеждами. Мы понятия не получали о государственном праве в европейских государствах. Вот почему, когда в эту зиму (1863) воспитатель герцога H. M. Лейхтенбергского К. Г. Ребиндер предложил мне слушать лекции М. И. Куторги о европейских конституциях, я с благодарностью вступил в число аккуратных слушателей.
Лекции эти читались весьма оживленно и, следовательно, интересно. На них Куторга познакомил нас с образцами всех конституций европейских, от английского парламента начиная. После одной из лекций кто-то из слушателей обратился к Куторге с вопросом, очень для него щекотливым: что лучше, по его мнению, -- конституционное или Самодержавное управление? Куторга очень умно ответил, что то государство сильно, где управление есть исторически сложившийся порядок: Англия не потому крепка, что у нее конституция, а потому, что ее управление есть исторически сложившийся порядок; про Россию можно сказать то же самое; неизвестно, будет ли Россия сильнее от конституции, но несомненно: ее сила заключается в том, что ее управление есть исторически развившийся в ней порядок".
Толки о преимуществах конституционного режима доходили до Цесаревича, и он однажды сказал по поводу их:
"Некоторые говорят, что людей создает конституционный образ правления. Я об этом не раз думал и кое с кем разговаривал. По-моему, вряд ли это верно. Посмотрите век Екатерины... Ведь это был век, богатейший людьми, -- не только у нас, но сравнительно во всей Европе. Возьмите николаевскую эпоху... Сколько людей замечательных он вокруг себя создал... Во всяком случае, это доказывает, что форма правления тут ни при чем. Это мое твердое убеждение, и я надеюсь, что никто меня в этом отношении не разубедит. Мне представляется, что неограниченный монарх может гораздо более сделать блага для своего народа, чем ограниченный, потому что в каждой палате гораздо более интересов личных и партийных, чем может их быть в самодержавном Государе..."
В 1865 году Император Александр II был настроен уже весьма пессимистически.
Тот же автор, говоря о переломе в настроении Императора Александра II, ясно обозначившемся в половине 60-х годов, замечает:
"Под веселые звуки вальса и мазурки устраивались по обычаю браки большого света, но под те же веселые звуки велись разговоры о земстве и о конституции, о выкупных свидетельствах, о железнодорожных обществах и вообще о всех злобах дня...
Я помню одного губернатора, который говорил мне самым серьезным образом: здесь так веселятся, что некогда найти время говорить о серьезных вопросах... Два бала или три вечера в один вечер были нередким для нас явлением в эту зиму...
Этот губернатор рассказывал мне свое представление Государю... Оно врезалось мне в память потому, что имело особенно интересный характер... Губернатор ожидал, представляясь Государю, обычного приема или общего, или особенного, но по обыкновенной программе вопросов... Вместо этого с ним случилось нечто неожиданное. Государь его принял в своем кабинете и, после нескольких слов, говорит ему: