Весь день у нас только и было разговора, что о султане. Он очаровал нас всех".
Этот рассказ любопытен с психологической стороны. Он показывает, как влияет на умы и сердца, даже внешней стороной, монархизм, воплощенный в человеке, с достоинством носящем свой сан.
Если Мулай-Гассан очаровал итальянского туриста и его соотечественников, то можно себе представить, каким обаянием он должен был пользоваться у своих подданных.
Очарование, произведенное Мулай-Гассаном на итальянское посольство при торжественном приеме, было усилено частной аудиенцией, данной во дворце, в приемном зале с белыми и голыми стенами, напомнившими де Амичису тюрьму.
"Султан сидел в небольшом алькове на невысокой эстраде, скрестив, как водится, ноги. Как и в день торжественной аудиенции, он был в белом бурнусе с накинутым на голову капюшоном; ноги его были босы, а желтые туфли стояли рядом. Через плечо тянулся зеленый ремень, на котором должен бы был висеть кинжал.
Посланник, согласно своему желанию, выраженному им Сади-Мусси, нашел для себя перед императорской эстрадой простенький стул, на который и сел по приглашению султана. Переводчик Мортео остался на ногах. Его величество Мулай-Гассан говорил долго, все время не вынимая рук из-под бурнуса, не переменяя положения головы и ничем нe нарушая обычной монотонности своего мягкого, глубокого голоса. Он говорил о потребностях своего государства, о торговле, промышленности и трактатах, вдавался в подробности; речь его была связна, отличалась простым, хорошим языком. Он задал много вопросов, внимательно выслушивая ответы, и заключил с легким оттенком грусти: "Правда, мы должны действовать осмотрительно!" Странная и восхитительная фраза в устах мароккского императора".
Тон, каким говорит де Амичис о Мулай-Гассане, поистине замечателен в устах человека, сроднившегося с антимонархическими предрассудками. Он является сам по себе интересным документом, проливающим свет на зарождение и развитие монархизма как чувства, под влиянием обаяния монархических начал и властелинов, которые являются носителями этих начал.
Это обаяние могло сказываться и в Марокко, несмотря на предания о существовавшей некогда в Марокко тирании и ее сатурналиях.
Мулай-Гассан не был похож на своих предков и без труда обворожил европейцев, не имевших ничего общего с Марокко, его государственностью и его политическими воззрениями.<...>