Очевидно, что старания Давида и Соломона привить своим подданным любовь к музыке увенчались полным успехом.
Ограничимся этими указаниями.
Если даже так называемый деспотизм Древнего Востока не только не имел мертвящего влияния на развитие музыки, а содействовал ее процветанию при дворах властелина и даже распространению в народе, то уж само собой разумеется, что монархизм позднейших времен не мог не оказывать покровительства искусству, выражающему такие оттенки чувства и настроения, которые не могут быть выражены словами.
Наши справки нетрудно довести до позднейших времен. Вывод получится тот же самый. Все монархи были, говоря вообще, меценатами. В данном случае средневековые папы и король баварский Людвиг имели много общего. Папы сочувствовали развитию церковной музыки и много сделали для него, а король Людвиг поддерживал Вагнера и дал ему возможность осуществить его широкие начинания в деле наглядного и обаятельного для публики истолкования нового стиля музыкальной драмы.
Даже египетский хедив Измаил приобрел право на сохранение своего имени в истории музыки. Он заказал покойному Верди написать оперу на сюжет из древнеегипетской истории к открытию Суэцкого канала и не щадил средств для образцовой постановки ее. В результате явилась "Аида", одно из лучших произведений знаменитого итальянского композитора, единственная опера, пытающаяся осветить душу, кастовое устройство и быт древних египтян, воссоздать их религиозный пафос, их национальные мелодии и их религиозные танцы и оттенить особенности Древнего Египта путем сопоставления его с нравами и воззрениями эфиопского царя. Параллельная обрисовка двух различных культур в "Аиде" напоминает тот же прием в "Жизни за Царя" и "Руслане и Людмиле" Глинки. В "Аиде" хорошо и верно изображен, между прочим, и дух египетского деспотизма в лице фараона, не столько повелевающего страной, как утверждающего народные желания. Он безропотно подчиняется приговору жрецов, когда те обрекают на казнь Радамеса, любимого его дочерью. "Аида" имеет немаловажное значение как талантливая иллюстрация древнеегипетского государственного строя.
Просим смотреть на замечания об "Аиде" как на сделанные мимоходом ввиду того, что происхождение "Аиды" подтверждает защищаемый нами тезис, а ее содержание и музыка имеют прямое отношение к изучению монархических начал.
LVIII
L'état c'est moi {"Государство -- это я". (Примеч. cост.).}
В каком учебнике истории, в каких очерках "старого порядка" во Франции Людовик XIV не поносится и не вышучивается за изречение: "L'état c'est moi"? Это изречение обыкновенно толкуется в самом пошлом смысле, в самом нелепом значении. Говорят, что Людовик XIV ни во что не ставил Францию и французский народ и признавал политический вес только за своей особой. Бесчисленные обличители Людовика XIV на все лады повторяют злобную фразу Сен-Симона: "Со времен Людовика XIV не было более речи о благе государства, об интересе государства, о чести государства: речь шла о благе короля, об интересе короля, о чести короля". Выходит, таким образом, что король заслонил собою государство. Само собою разумеется, что ничего подобного не было в действительности. Людовик XIV во многом ошибался, но он много сделал добра для Франции, был воодушевлен чувством патриотизма и самыми благими намерениями и имел самое возвышенное представление о значении и обязанностях монархов вообще и своих в частности. Убедиться в том можно из его завещания, написанного для дофина. Людовик XIV понимал королевскую власть с христианской точки зрения. Он видел в ней дар Божий и вменял монархам в нравственную обязанность подчинение воле Божией. "Прежде всего, мой сын, -- говорит Людовик XIV, -- ты должен знать, что мы обязаны безграничным благоговением пред Тем, Который заставляет столько тысяч людей благоговеть пред нами. Покоряясь Ему, мы даем лучший пример народу, как он должен покоряться нам, и мы грешим столько же против благоразумия, сколько против справедливости, если не отдаем достодолжного уважения Тому, Кого мы наместники. Вручив нам скипетр, Он нам передал все, что есть великолепного на земле; вручая Ему наши сердца, мы отдаем Ему то, что Ему всего приятнее".
Людовик XIV, конечно, ошибался, считая монархов наместниками Бога на земле. Царь -- Божий пристав, говорит русская народная пословица. В этой пословице проглядывает верное понимание отличия светской власти от духовной, чего нельзя сказать о только что приведенном отрывке из завещания Людовика XIV