Истории известны случаи, когда подданные бывали гораздо монархичнее монархов.
Когда царь Василий Шуйский стал целовать крест в исполнение своих обещаний, бояре, не принимавшие участия в заговоре, последствием которого было возведение на трон Шуйского, тут же выразили протест такому небывалому в Россию нововведению.
Когда в 1730 году Верховный тайный совет, руководимый князем Д. М. Голицыным и князем В. Л. Долгоруковым, навязал Анне Иоанновне свои "пункты", упразднявшие в России самодержавие и отдававшие ее во власть олигархии, люди, преданные Престолу и Отечеству, поступили как истинные патриоты, раскрыли глаза обманутой Анне Иоанновне и убедили ее восстановить самодержавие.
Бывают времена, когда plus royalistes que le roi même оказываются даже такие советники монархов, которых уже никак нельзя заподозрить в монархических и династических привязанностях. В виде примера можно привести первые годы царствования Императора Александра I. Когда он выражал сомнение в возможности принести пользу России и желание отречься от Престола, князь Чарторыйский возражал ему, пораженный суждениями Императора, в котором он видел прежде всего лишь орудие для достижения своих целей, направленных к политическому возрождению Польши.
LXI
Мой климат
Много клевет и лживых россказней было распущено об Императоре Николае I с легкой руки Герцена, особенно после Крымской кампании и заключения Парижского мира. Но чем дальше отодвигается от нас эпоха Николая Павловича, чем спокойнее мы можем говорить о ней, тем яснее становится, что Император Николай I был замечательным и благородным историческим деятелем, одним из самых даровитых и крупных монархов России, которого с полным основанием можно называть Незабвенным и Великим. Современники называли его Наполеоном мира и были правы, ибо в течение многих лет мир Европы покоился на его политической твердости и несокрушимой честности. И как Государь, и как человек Император Николай I был рыцарем без страха и упрека. Его дальновидность и ум, его неустанная деятельность, его возвышенный характер, его верность убеждениям и долгу, его идеализм, его семейные добродетели, его любовь к просвещению и тонкий артистический вкус, его мужество, не раз возвышавшееся до героизма, его уважение к человеческому достоинству, его религиозность и отвращение ко всяким сделкам с совестью -- все это не может не действовать обаятельно на потомство. Когда жизнь и деяния Императора Николая I будут раскрыты во всех подробностях и освещены как следует талантливым и безпристрастным историком, его нравственный облик поразит всех своим величием. Те из современников, которые имели возможность близко наблюдать Императора Николая I, не могли не чтить его и не восхищаться им, что чувствуется, между прочим, и в "Записках" А. О. Смирновой.
Императора Николая I, предрешившего вопрос об освобождении крестьян и называвшего крепостное право своим врагом, обвиняют обыкновенно за его так называемую систему. При этом, однако, забывается, что Император Николай I не мог не считаться с существованием крепостного права, не мог не принимать мер против ограждения России от революционной заразы. Императора Николая I обвиняют еще и в том, будто он искусственно вызвал своей прямолинейностью Крымскую кампанию. По мнению обвинителей, Николаю Павловичу стоило только назвать Наполеона III братом -- и Крымской кампании не было бы. Какое близорукое суждение! Война 1853--1856 годов была неминуемым следствием войн Наполеона I и того положения, которым пользовалась Россия в семье европейских народов около сорока лет сряду. Император Николай I, конечно, не был оппортунистом. Он честно и грозно держал знамя России, и в том была его историческая заслуга. Пора бы уже перестать ставить Императору Николаю I в вину осаду Севастополя. Севастопольские дни покрыли неувядаемой славой русское оружие, и Россия всегда будет вспоминать о них с чувством глубокого нравственного удовлетворения. Севастопольская эпопея дождется когда-нибудь достойного ее певца, который озарит ярким светом неувядаемую красоту русского мужества и патриотизма, подготовленную и выдвинутую так называемыми николаевскими временами, создавшими Нахимова и Корнилова.
Неудивительно, когда Николая I поносили такие люди, как Герцен. Герцен считал себя личным врагом Николая Павловича. Печально, что автору "Былого и дум" иногда вторили и вторят такие писатели, которые, уж конечно, не желали быть его эхом. Взять хотя бы покойного А. Н. Апухтина. В его отрывке "Из неоконченной повести" одно из действующих лиц говорит:
-- До сих пор за самое полное выражение абсолютизма признавались слова Людовика XIV: "L'état c'est moi!" Император Николай I выразился, на мой взгляд, сильнее; он сказал однажды: "Мой климат".