Политические воззрения Байрона
Байрон написал две трагедии, в которых бичует тиранию. Действие этих двух трагедий ("Марино Фальеро" и "Двое Фоскари") происходит в Венецианской республике и наглядно показывает, что злейшая тирания может прикрываться республиканскими формами и что в иных республиках народ и самые доблестные сыны государства являются беззащитными жертвами ничтожных и своекорыстных олигархов, не знающих ни любви к родине, ни чувства долга. Марино Фальеро, дон Фоскари и его сын, Анджолина и Марианна -- все эти лица привлекали к себе живейшие симпатии Байрона, и все они страдают и гибнут от венецианской знати. Байрона возмущало и безвластие венецианских дожей, и произвол венецианской аристократии, сделавшей из Совета Десяти и Совета Сорока послушное орудие своих целей. Предсмертный монолог Марино Фальеро, думавшего превратить Венецию в монархию и предрекавшего перед плахой своей родине гибель, доказывает, что Байрон объяснял падение Венеции, которую он называл самым необыкновенным государством новейшей истории, венецианской формой правления, "Сарданапал" же доказывает, что монархизм Древнего Востока внушал Байрону чувство почтения и привлекал его к себе своим широким размахом, своей грандиозностью, своим нравственным закалом.
В "Сарданапале" проявляется во всем блеске свободный ум Байрона. В этой трагедии нет и тени антимонархических и английских политических предрассудков. Такую трагедию, как "Сарданапал" (мы говорим в данном случае о ее идее, а не о художественных достоинствах), мог бы написать и убежденный поклонник неограниченной монархии. Байрон не вдавался в споры и во все тонкости вопроса о достоинствах или недостатках тех или других форм правления, но, несмотря на свое племенное происхождение и на свой титул лорда, он умел отрешиться от предвзятой и общепринятой точки зрения на ассирийский царизм и рельефно выставить его достоинства, исторические заслуги и культурное значение. "Сарданапал" поэтому заслуживает внимательного изучения не только как одно из лучших поэтических созданий Байрона, но и как замечательный памятник политической мысли первой четверти XIX века, как блестящая историческая гипотеза, представляющая весьма своеобразное освещение гигантов мифических времен и исторического сумрака.
Сарданапал выставляется обыкновенно изнеженным сластолюбцем, сущим порождением необузданного деспотизма и крайнего разврата -- безвольным и ничтожным тираном, полагавшим цель жизни в безобразных оргиях и малодушно наложившим на себя руки в минуту опасности, чем-то вроде Роллы Альфреда де Виньи или азартного игрока, пускающего себе пулю в лоб после отчаянной ставки на рулетке Монте-Карло.
Не таков Сарданапал Байрона.
Сарданапал Байрона ненавидит насилие и гнет не меньше самого поэта. Он с отвращением говорит о кровопролитии, о войнах, о нападениях на соседние народы. Он гнушается политического коварства, нимало не пленяется славою, созидаемой страданиями и лишениями своих и чужих подданных. Он считает задачей власти сохранение мира и блага народа и с презрением отзывается о несправедливости и корыстолюбии сатрапов. Его жизнь порочна, но он не обратился в животное, он эпикуреец по наклонностям, но он вместе с тем и поэт, и философ, и герой. Его речи и сны обличают в нем художественную организацию. Они же доказывают, что его мысль неустанно работала над коренными вопросами бытия и этики и создала целую теорию человеческого счастья. Несмотря на свой гарем и на изнеженную жизнь, Сарданапал был и оставался достойным потомком Семирамиды, и это проявляется в его последние часы. Байрон, видимо, любовался своим Сарданапалом, и его Сарданапал внушает чувство преданности и беззаветной любви таким различным лицам, как благородная Зарина и ионянка Мирра, суровый и доблестный Солимен и честный Пания. Даже мятежный Арбак поддается на некоторое время обаянию, внушаемому Сарданапалом, и проникается к нему благоговением. Своим "Сарданапалом" Байрон как бы хотел сказать: "Не относитесь к Древнему Востоку с высоты величия. Помните, что ассирияне были такие же люди, как и мы с вами; и между ними были великие дарования и великие характеры. Нужно всмотреться во мрак глубокой древности, и вы найдете в ней много предметов, достойных удивления и уважения. Люди всегда и везде были людьми. Откажитесь поэтому раз навсегда от шаблонного отождествления древневосточных монархов с деспотами, ни во что не ставившими своих подданных. И у ассириян были свои политические идеалы; тот же выдуманный и небывалый деспотизм, который навязывается всему Древнему Востоку, не мог иметь никаких идеалов, так как он составляет их решительное отрицание".
Байрон хотел сказать своим "Сарданапалом", что монархизм Древнего Востока имел свои индивидуальные черты и что не следует его принижать и забывать, что ассирийские цари имели, по сознанию народа, не только широкие права, но и высокие и трудные обязанности, исполнять которые было не так-то легко.
"Сарданапал" Байрона изобилует рассуждениями и изречениями, обличающими в поэте политического мыслителя, глубоко проникшего в психологию монархизма. Укажем, в виде примера, на слова Солимена о гибельном влиянии порочной жизни государей (I, 2), на слова Мирры о невозможности управлять государством, никому не внушая страха (I, 2), и т. д. Много прекрасных политических и нравственных истин высказывает и сам Сарданапал (хотя бы, например, в монологе, следующем за сценой с Зариной).
Байрон, несомненно, имел в виду серьезные политические и нравственные задачи, когда писал свою трагедию. Сарданапал говорит в предсмертном монологе, что его жизнь и смерть послужат уроком для царей, пресытившихся жизнью, и для народов, восстающих против своих государей. Сарданапал Байрона выражает перед смертью надежду, что костер, на котором он сжег себя, отвратит не одного властелина от изнеженной и чувственной жизни. С этой точки зрения смотрел поэт и на смысл жизни Сарданапала.
Эта идея выражается в тех сценах, в которых Солимен, Зарина и Мирра говорят о призвании и обязанностях Сарда-напала как о наследнике целого ряда ассирийских царей, ведущих происхождение от богов и от таких гигантов, как Нем-врод и Семирамида. Нельзя, конечно, настаивать, что Байрон угадал исторического Сарданапала. Нет, однако, сомнения, что он угадал весьма многое в характере этого загадочного властелина. Многое угадал Байрон и в тех легендах, которыми окружены мифические образы "великого ловца перед Господом" и жены Нина. Рассказ Сарданапала в первой сцене четвертого акта о сне, в котором он видел Немврода и Семирамиду, исполненный мистического ужаса и грандиозного величия, дает более ясное представление об ассирийском монархизме, чем ученые фолианты. Байрон так же, как и Мирра, преклонялся перед делами, трудами и подвигами знаменитейших ассирийских царей и считал их героями, которые всегда и везде внушали бы восторг и поклонение.