"Если-бы еще крестьянинъ полагалъ свою славу въ упражненіи своими правами гражданина, то можно было бы надѣяться, что время его ученичества было бы непродолжительно, и что здравый крестьянскій разсудокъ быстро подсказалъ-бы ему, на какой, собственно, сторонѣ его истинные интересы: но, будучи далекъ отъ того, чтобы гордиться своимъ правомъ, онъ отвращается отъ него не менѣе естественно, какъ и Панургъ отъ ударовъ. Благоразумный и недовѣрчивый, онъ идетъ на баллотировку, какъ собака, которую подгоняютъ прутьями... Онъ охотно взираетъ на князя, -- такъ какъ для него лишь князь воплощаетъ власть, уважать которую, правильно или нѣтъ, его всегда побуждали при владычествѣ оттомановъ, -- но онъ косится на кмета, попа и школьнаго учителя, потому что они гораздо ближе, и онъ ихъ опасается. Работая въ противоположномъ направленіи; безпокоясь, что онъ не въ состояніи ясно понять то, о чемъ его спрашиваютъ; вовсе не заботясь о томъ, чтобы быть господиномъ депутатомъ, онъ стоитъ смущенъ своимъ избирательнымъ листкомъ, какъ и оселъ флейтою, и охотно заплатилъ бы за то, чтобы не идти подавать голосъ, а, потому, каждый разъ, когда только можетъ, онъ и разрѣшаетъ себѣ оставаться дома.
"Хотите ли знать, что думаютъ въ самой странѣ объ энтузіазмѣ сельскаго избирателя и нравственности выборовъ?
"Извѣстно, что болгарскій народъ далекъ отъ того, чтобы сознавать значеніе голосованія или чтобы придавать ему весьма много важности. Крестьянинъ считаетъ себя счастливымъ, когда бываетъ въ состояніи избавиться отъ этого права свободнаго гражданина, къ тому же и весьма тягостнаго для него, такъ какъ приходится идти три-четыре часа для того только, чтобы бросить въ урну кусочекъ бумаги, значеніе которой крестьянину не извѣстно и знать которое онъ не имѣетъ никакой охоты. Этимъ невѣжествомъ нашихъ крестьянъ весьма дерзко пользуются кметы, приходскіе священники и школьные учителя; они входятъ въ сдѣлку съ избирателями, пишутъ бюллетени и массами бросаютъ ихъ въ урны"... (Лавэлэ "Балканскій полуостровъ", пер. Васильева, II, 107--112).
Очевидно, что ни Россіи, ни Черногоріи не приходится жалѣть, что у нихъ не разыгрываются сцены, подобныя кюстендильскимъ выборамъ съ ихъ "избирательнымъ бульономъ".
XVII.
А рrіоrі можно сказать, что между русскимъ пейзажемъ, нашими мятелями, засухами, долгою зимою и знойнымъ лѣтомъ и, вообще, между русскою природою, съ одной стороны, и характеромъ русскаго народа, съ другой, существуетъ неразрывная связь. А рrіоrі можно сказать, что такая же связь существуетъ между психикой русскаго человѣка и нашимъ Самодержавіемъ, надъ созданіемъ и развитіемъ котораго трудились въ теченіе вѣковъ не только русскіе монархи, но и всѣ русскіе люди отъ мала до велика. Эта связь не формулирована наукой, но она составляетъ неопровержимый фактъ.
"При первомъ историческомъ появленіи великорусскаго племени,--писалъ покойный Романовичъ-Славатинскій ["Система русскаго государственнаго права" I. 46]: уже можно было подмѣтить его отличительныя черты: энергію и предпріимчивость, даръ устроенія и организаціи, способность, сплотившись въ одну артель, всецѣло подчиниться ея большаку. Эти качества-- удалая энергія, духъ устроенія, артели и подчиненія помогли великорусскому племени совершить его великую историческую миссію--создать изъ раздробленной русской земли одно государство, претворивъ ея разсѣянныя племена въ одну націю посредствомъ самодержавной царской власти, которая была единственнымъ средствомъ для совершенія такого дѣла".
Тѣ особенности характера, которыя Романовичъ-Славатинскій приписывалъ великороссамъ, присущи всему русскому народу. У малороссовъ, напримѣръ, еще Гоголемъ были подмѣчены и удалая энергiя, и духъ устроенія, и духъ подчиненія. Стоитъ вспомнить хотя-бы IV главу "Тараса Бульбы", въ которой говорится, какъ умѣли повиноваться кошевому своевольные и буйные запорожцы ["Кошевой выросъ на цѣлый аршинъ. Это уже не былъ тотъ робкій исполнитель вѣтреныхъ желаній вольнаго народа: это былъ неограниченный повелитель, это былъ деспотъ, умѣвшій только повелѣвать. Всѣ своевольные и гульливые рыцари стройно стояли въ рядахъ, почтительно опустивъ головы, не смѣя поднять глазъ, когда кошевой раздавалъ повелѣнія: раздавалъ онъ ихъ тихо, не вскрикивая, не торопясь, но съ разстановкою, какъ старый, глубоко опытный въ дѣлѣ, казакъ, приводившій не въ первый разъ въ исполненіе разумно задуманныя предпріятія"].
На связь между психикой русскихъ людей и русскимъ Самодержавіемъ указывали и многіе иностраннцы, въ томъ числѣ Прудонъ и Карлейль. По поводу выходокъ Герцена противъ Императора Николая Павловича и русскаго царизма они высказали Герцену свой взглядъ на русское Самодержавіе, рѣзко расходившійся съ взглядомъ автора "Былого и Думъ" и "Писемъ съ того берега".
Прудонъ сдѣлалъ слѣдующій вопросъ Герцену: "Вѣрите-ли вы что Русское Самодержавіе произведено одною грубой силой и династическими происками?... Смотрите, нѣтъ-ли у него сокровенныхъ основаній, тайныхъ корней въ самомъ сердцѣ русскаго народа?" Карлейль писалъ Герцену: "Ваша родина имѣетъ талантъ, въ которомъ она первенствуетъ, и который даетъ ей мощь, далеко превышающую другія страны, талантъ необходимый всѣмъ націямъ, всѣмъ существамъ, безпощадно требуемый отъ нихъ всѣхъ подъ опасеніемъ наказаній, -- талантъ повиновенія, который въ другихъ мѣстахъ вышелъ изъ моды, особенно теперь. И я нисколько не сомнѣваюсь, что отсутствіе его будетъ, рано или поздно, вымѣщено до послѣдней копѣйки, и принесетъ съ собою страшное банкротство. Таково мое мрачное вѣрованіе въ эти революціонныя времена".