. . . . . . . . . . . . .
Я видел рабскую Россию
Перед святыней алтаря;
Гремя цепьми, склонивши выю,
Она молилась за Царя.
Каким отчаянием, каким безотрадным сознанием своего бессилия звучит этот последний стих в устах революционера-поэта! Несчастный!.. Он не понимал того, что Россия молилась и молится за Царя не потому, что она взирает на Царя с подобострастием забитого и запуганного раба, а потому, что она относится к нему с нелицемерной преданностью и уважением, основанными на совершенно верном понимании своих к нему отношений. Та "гордая свобода", о которой говорит революционный поэт, не нужна и чужда России, ибо ее политическая свобода не идет вразрез с самодержавием и может как нельзя лучше уживаться с ним.
XXV
России не нужно западноевропейского народного представительства по той простой причине, что у нее есть свое собственное, исторически сложившееся, народное представительство, родное и понятное каждому русскому крестьянину. Мы говорим о нашем самодержавии. Русский Царь есть неизменный и наследственный представитель нужд и потребностей своего народа, а до тех пор, пока страна и Государь находятся в тесном и неразрывном единении, до тех пор, пока она безусловно доверяет ему, ей нет надобности искать иных представителей.
То, что называется на Западе народным представительством, есть не что иное, как недоверие к монархическому началу, возведенное в принцип и положенное в основу всего государственного строя. У нас принято думать, что развитие "народного представительства" служит признаком того, что политическая организация того или другого народа постепенно, но неуклонно движется вперед, или, говоря проще, улучшается. Нет ничего ошибочнее такого взгляда. Появление и рост народного представительства указывают только на упадок монархического начала, на то, что монархия начинает утрачивать свой кредит и доживает свои последние дни. Народное представительство возникает в таких монархиях, в которых народ или те слои его, которые захватили в свои руки преобладающее влияние, начинают сожалеть о том, зачем они короновали одного человека и вручили ему всю полноту власти, и стремятся ограничить ее. Только при таких условиях и возможно появление того двоевластия, которое носит название монархии ограниченной. Это двоевластие всецело построено на лицемерии и лжи.
Там, где монархическая власть еще чувствует под ногами твердую почву и не боится никаких столкновений, она не обращает серьезного внимания на народных представителей, твердо уверенная, что они должны будут ей уступить. При таком положении дела народное представительство превращается в пустую формальность, в исполнение скучных и никому не нужных обрядов и в бесцельную трату времени на споры и разговоры, отнимающие у правительства много драгоценного времени. В виде примера такого порядка вещей можем указать на Германию. Она управляется императором и союзным советом, рейхстаг же играет в ней роль учреждения, до некоторой степени тормозящего их деятельность, но отнюдь не определяющего ее характера. Назначение высших сановников Германской империи и ее внутренняя и внешняя политика нимало не зависят от политического настроения рейхстага и преобладающего в нем большинства. Правительство Германии само решает все государственные вопросы и затем в тех случаях, когда нельзя обойтись без санкции рейхстага, добывает ее тем или другим способом, давая при этом понять рейхстагу, чтобы он не слишком упрямился, ибо в случае столкновения он ничего не выиграет, так как страна пойдет не за ним, а за императором и за союзными государями. Рейхстаг нужен Германии как учреждение, служащее цементом, скрепляющим ее в один политический организм. Но ему нечего и думать, по крайней мере в настоящее время, о значении английского парламента.