Не победит ее рассудок мой.
Ни слава, купленная кровью,
Ни полный гордого доверия покой,
Ни темной старины заветные преданья
Не шевелят во мне отрадного мечтанья.
Если принять за чистую монету все, что говорится в "Родине", так выйдет, что Лермонтов был совершенно равнодушен и к успехам русского оружия, и к политическому могуществу России, и к ее давно минувшим радостям и печалям: он любил только русскую природу, русский пейзаж да русский народный быт. На самом деле поэт обманывал себя и других, когда писал "Родину", ибо выдавал мимолетное чувство за нечто постоянное и глубоко коренившееся в его созерцании. Судить по "Родине" о лермонтовском патриотизме -- значит впадать в грубую ошибку и ни на йоту не понимать лермонтовской поэзии, которая сочувственно откликалась и на военную славу России ("Бородино" и "Два великана"), и на то обаяние, которое она имела на Востоке ("Спор"), и на предания темной старины ("Песня про купца Калашникова" и наброски драмы "Мстислав"). Ввиду того, что Лермонтов, безусловно, тяготел к монархическим принципам и видел в Наполеоне своего кумира ("Последнее новоселье" и "Воздушный корабль"), а к цивилизации Запада относился крайне скептически -- как к цивилизации, доживающей свои последние дни, -- поэт не мог не сочувствовать подвигам, начинаниям, призванию носителей русского самодержавия, и это сказалось в целом ряде его стихотворений, в которых он высказывал свои взгляды на минувшие судьбы России, на современные ему события и на "полный гордого доверия покой" России времен Императора Николая I.
В "Песне про купца Калашникова" Лермонтов с несомненным и нескрываемым сочувствием старался воспроизвести загадочный нравственный облик Иоанна Грозного и его суровую, но истинно царственную, великую душу:
Не сияет на небе солнце красное,
Не любуются им тучки синие:
То за трапезой сидит во златом венце,