Страны и мѣстности земнаго шара въ пріобрѣтеніи дурной или хорошей репутаціи подвергаются иногда такой же участи, какъ и индивидуумы человѣческаго рода. Какъ въ частномъ быту человѣкъ, однажды угодившій общественному мнѣнію, пользуется потомъ неизмѣннымъ его расположеніемъ, какъ бы ни велъ себя, а однажды вооружившій его противъ себя, не можетъ уже примириться съ нимъ, такъ точно лестныя или нелестныя понятія о извѣстной странѣ, установившіяся вслѣдствіе какихъ-нибудь обстоятельствъ, переживаютъ годы и вѣка, противостоятъ разнымъ противорѣчивымъ свѣдѣніямъ и превращаются наконецъ въ упрямыя предубѣжденія. Примѣръ тому видимъ въ предубѣжденіяхъ, существующихъ между европейцами о Востокѣ, или, сказать опредѣлительнѣе, о мусульманскомъ Востокѣ, потому-что, произнося этотъ географическій терминъ, каждый европеецъ имѣетъ преимущественно въ виду ту систему азіатскихъ государствъ, которая основана во имя пресловутаго ислама и о которой больше всего судятъ и рядятъ на Западѣ.
Существенный недостатокъ этихъ понятій заключается въ томъ, что они еще слишкомъ-лестны для мусульманскаго Востока. Чтеніе нѣкоторыхъ, довольно-дѣльныхъ путешествій, отчасти подорвало уже знаменитость этого міра, но несовсѣмъ еще и неповсемѣстно, потому, главнымъ образомъ, что такія путешествія мало читаются. Оно оказалось особенно-безсильнымъ предъ привычкою поэтизировать Востокъ, представлять его себѣ въ какомъ-то фантастическомъ свѣтѣ, какъ отечество роскоши, пышности, утонченной нѣги, какъ страну, въ которой все живетъ и дышетъ наслажденіемъ. Въ тѣхъ случаяхъ, гдѣ Западъ сравнивается съ Востокомъ, не отстали еще отъ привычки видѣть въ Западѣ прозу, а въ Востокѣ поэзію; это досадное упрямство, поддерживающее между европейцами устарѣлый взглядъ на мусульманскій Востокъ, ни для кого не бываетъ такъ замѣтно и такъ досадно, какъ для прибывающихъ оттуда путешественниковъ, которымъ предстоитъ непріятная участь подвергнуться долгимъ и безпрестаннымъ разспросамъ о поэтическомъ Востокѣ. Смѣло можемъ увѣрить и читателей и читательницъ, что, когда имъ случается мучить своими разспросами пріѣхавшаго оттуда человѣка, хорошо-изучившаго видѣнныя имъ страны, то въ душѣ его непремѣнно кипитъ скрытая досада противъ тона и смысла вопросовъ, ему предлагаемыхъ.
Въ оправданіе этихъ предубѣжденій можно сказать только то, что они имѣютъ свое начало въ исторической судьбѣ отношеній Европы къ мусульманскому Востоку.
Идеи эти сохранились отъ тѣхъ временъ, когда Востокъ находился въ цвѣтущемъ состояніи и потому дѣйствительно могъ поражать своимъ блескомъ бѣдныхъ жителей Южной Европы, наглядѣвшихся у себя дома на неразлучныя съ недостаткомъ образованія скудность и неудобства жизни. Въ какомъ же бѣдственномъ видѣ должна была находиться тогда Европа, если удивленіе къ жизни Востока, родившееся изъ сравненія тогдашняго европейскаго быта съ бытомъ мусульманскимъ, могло такъ укорениться, что сохранилось донынѣ!
Люди, пріѣзжавшіе тогда изъ странъ мусульманскихъ, разсказывали про нихъ чудеса, которыя дѣйствительно должны были въ свое время поражать бѣдныхъ и полудикихъ европейцевъ; но движеніе Европы впередъ на поприщѣ всего хорошаго и полезнаго, и коснѣніе мусульманскаго міра во всемъ старомъ, каково бы оно ни было, перемѣнило роли: и пора бы уже было истребить до корня восторженныя понятія о томъ, чему въ свое время Европа, положимъ, удивлялась и справедливо.
Изо всѣхъ ложныхъ понятій о Востокѣ особенно-непростительны тѣ, которыми поэтизируется положеніе женщины въ мусульманскомъ мірѣ. Непростительны они потому, что Европа, и во времена дикости все-таки имѣла въ этомъ отношеніи важное преимущество предъ міромъ, которому удивлялась, преимущество, заключавшееся въ моральности семейнаго быта, проникнутаго идеею одноженства, между-тѣмъ, какъ уродливость семейныхъ мусульманскихъ учрежденій могла принимать въ глазахъ тогдашнихъ наблюдателей сколько-нибудь поэтическій видъ, только потому, что окружена была богатствомъ и блескомъ.
А между-тѣмъ ни къ одному изъ предубѣжденій о Востокѣ нѣтъ такого пристрастія, какъ къ предубѣжденію о поэтической обстановкѣ тамошней судьбы женщины. Европейцы питаютъ какую-то особенную привязанность къ этимъ предубѣжденіямъ. На ложный блескъ обстановки гаремной жизни, созданный досужею фантазіей, продолжаютъ еще любоваться издали, несмотря на то, что основная идея мусульманскаго семейства признана уже всѣми нелѣпою.
Смѣло можно предположить, что большая часть читателей, которые, увлекшись названіемъ, дадутъ себѣ трудъ прочесть эту статью, будутъ искать въ ней описанія тѣхъ роскошныхъ, дышащихъ утонченною нѣгою гаремовъ, мысль о которыхъ невольнымъ образомъ соединяется у всякаго съ мыслью о женщинѣ на Востокѣ и о семейномъ бытѣ поклонниковъ Мухаммеда. Несмотря на все отвращеніе свое къ безнравственности и уродливости брачной -жизни, допускающей многоженство, котораго смѣшныя и печальныя стороны могутъ быть постигнуты малѣйшимъ напряженіемъ разсудка, Западъ невполнѣ еще понимаетъ высокое превосходство своихъ семейственныхъ учрежденій предъ домашнею жизнью мусульманскаго Востока и недовольно-ясно представляетъ себѣ положеніе, которое женщина должна занимать въ домашнемъ быту мусульманина. Еслибъ Западъ вполнѣ понималъ свое превосходство въ этомъ отношеніи, то значительно охладѣлъ бы восторгъ стихотворцевъ, которые, говоря о такъ- называемомъ поэтическомъ Востокѣ, еще чаще, чѣмъ во всѣхъ другихъ случаяхъ, становятся въ самыя непріязненныя отношенія съ истиною. Не стѣсняясь литературнымъ вкусомъ вѣка, въ которомъ такъ много положительности, что благозвучная напыщенность фразъ и блескъ созданныхъ вымысломъ, но далекихъ отъ истины образовъ, совершенно почти безсильны предъ его холодностью, они упрямо остаются при своей привычкѣ говорить объ этомъ мірѣ не иначе, какъ съ удивительною восторженностью, между-тѣмъ, какъ вещи, которымъ придаютъ они блестящій, изящный обликъ, вовсе его не заслуживаютъ. Въ гаремной жизни нѣтъ поэзіи, да и никогда ея не было. Съ этимъ согласится всякій, кто наблюдалъ эту жизнь безъ мечтательнаго увлеченія.
Все, доселѣ сказанное, служитъ приступомъ къ сужденію о судьбѣ женщины на мусульманскомъ Востокѣ. Читатель предупрежденъ уже, что онъ не долженъ надѣяться найдти здѣсь пышное, восторженное описаніе гаремовъ. Если онъ чувствуетъ желаніе прочесть что-нибудь въ этомъ родѣ и потѣшить свое соображеніе роскошными, привлекательными вымыслами, то пусть ищетъ этой забавы гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ; статья паша наполнена совсѣмъ не тѣмъ, что ему нужно. Въ плѣнительныхъ разсказахъ о тѣхъ мѣстахъ,
Гдѣ, въ гаремахъ наслаждаясь,