Писала ли нам что-нибудь подобное г-жа Евгения Тур или не писала, какое ему до этого дело и откуда может он знать это, и как может он делать это заключение из наших слов, которыми мы ничего не цитуем, а только передаем наше собственное впечатление?
Так, что за странная придирчивость! Но сама редакция через две страницы впадает в такую же излишнюю привязчивость:
Она (г-жа Тур) говорит, что мы можем с спокойною совестию не защищать памяти Свечиной от заслуженных нареканий. Если бы мы так же были счастливы, как г-жа Евгения Тур, и нашли бы себе такого же защитника, как она, то защитник наш мог бы спросить, откуда она взяла, что мы хотим защищать память Свечиной от нареканий? В краткой заметке редакции, вызвавшей протестацию, ничего не говорится о защите памяти Свечиной от нареканий. Уж нет ли тут чего-нибудь третьего, воскликнул бы, может быть, наш защитник тоном торжественно-мрачным, не отголосок ли это какого-нибудь письма или какой-нибудь частной беседы? А действительно, нечто подобное нам случилось сказать частным образом; но г-жа Евгения Тур, которая не цитовала наших слов, а говорила от себя, имела бы полное право посмеяться над нашим бедным защитником, а за нею и публика.
Надобно даже оказать, что редакция в этом отношении еще страннее самого Мая. Тот привязывался к выражениям довольно многосложным, сходство которых с какими-нибудь выражениями из не предназначенных для печати писем г-жи Тур не могло быть случайно; а редакция обижается употреблением слов "защищать память" -- фразы самой простой, обыкновенной, которую каждому часто случается употреблять. Что за мелочное подражание мелочности, которую сами осудили! Но страннее всего то, что предполагаемые непозволительные цитаты не заключают в себе ровно ничего такого, чтобы можно или Маю претендовать на редакцию за одну или редакции на г-жу Тур за другую.
Спешим к концу "Объяснения". Многим показалось, будто редакция "Русского вестника" в ответе своем на письмо г-жи Тур не остереглась употребить выражения, в которых заключались личности очень дурного тона. Нам самим так показалось. Теперь редакция с негодованием отвергает такое подозрение:
Наконец защитник заносит на нас самый тяжкий удар. По счастию, он не довершает этого удара и сам готов оправдать нас. Он говорит о каком-то месте в нашем ответе, которое будто бы привело в недоумение самых жарких поклонников "Русского вестника". Он говорит о каком-то неосторожном слове, которое могло быть принято за намек, "годный только для составителей грязных памфлетов". Мы благодарим его за то, что он, по крайней мере, в этом случае не приписал нам никакого дурного умысла. Благодарим его также за совет быть осторожными, несмотря на то, что этот совет слишком неопределенен и также не совсем осторожен. Никакая осторожность не поможет, если вы расположены к подозрению и склонны видеть во всем намек. Впечатление, производимое словом, зависит не от одного говорящего, а также и от того, что на уме у слушающего. В объяснениях наших с г-жою Евгениею Тур мы ни о чем не говорили, кроме только того, что заключалось в спорном предмете, и могли иметь в виду лишь воззрения этой писательницы, которые она сама высказывает, которые отчасти проглядывают даже в статьях, напечатанных у нас, и с которыми, однако, мы не можем согласиться. Вот почему мы и поспешили отказаться от солидарности убеждений, на которой настаивала г-жа Евгения Тур. Говорить о мнениях и взглядах писателей, оспоривать или даже осмеивать их можно и даже должно, если мы считаем их ошибочными. Но мы считаем непозволительным и бесчестным всякий намек, годный для грязного пасквиля. Мы еще понимаем возможность полного и точного заявления факта, который может быть опровергаем, но намек в этом случае есть дело недостойное, более позорящее того, кто употребляет его, нежели тех, против кого направлен. Каковы бы ни были наши недостатки и слабости, мы можем, однако, сказать без опасения, чтобы кто-нибудь мог уличить нас в противном, что мы неспособны к чему-нибудь подобному, и об этом свидетельствует все наше прошедшее. Мы считали бы такой поступок недозволительным и недостойным даже относительно таких лиц, которые чем-нибудь действительно подавали бы повод к намекам, годным для пасквилей, а тем более в настоящем случае, когда не было и не могло быть никакого повода к чему-либо подобному.
Прекрасно. От души верим. Но зачем же, действительно успокоив нас столь благородным оправданием, редакция тотчас же впадает в самые жалкие личные намеки, -- не такого дурного смысла, от каких торжественно отреклась, но все-таки очень, очень дрянные? Посмотрите, какой жалкий конец имеет статья, вообще записанная с талантом:
На этом остановимся. О разных мелких выходках против нас, которыми преизобилует статья, напечатанная в "Московских ведомостях", мы распространяться не будем. Говорить о себе очень трудно, даже в интересе гласности. Мы не можем не считать всего этого мелочами, не заслуживающими внимания публики. Но если редактор "Московских ведомостей", движимый столь дорогим для него интересом гласности, захочет ближе ознакомиться с бытом редакции "Русского вестника", то мы покорнейше просим его пожаловать к нам, осмотреть наш кабинет, наши книги, навести справки о наших занятиях, редакционных и частных, исследовать наши познания в науках. Таким образом он удовлетворит своей любознательности гораздо вернее и проще и извлечет для себя, что нужно в интересе гласности, не прибегая к разного рода таинственным сыщикам. Второго тома книги Гнейста он не найдет теперь в нашем кабинете. Кто-то выпросил его у нас... Кстати, о книгах. Не может ли редакция "Московских ведомостей" через этого господина, любителя осведомлении и розысков, отыскать, где теперь находится кем-то у нас взятая книга венгерца Этвеша, о которой говорили мы выше, в статье об австрийском государственном совете?17 Она крайне нужна нам в настоящую минуту для некоторых справок, а другого экземпляра достать в Москве нет возможности.
Что это такое? Помилуйте! Неужели объявление публике, что некто, написавший под именем Мая статью против редакции "Русского вестника", брал прежде на просмотр книги у одного из редакторов "Русского вестника" и двух из этих книг не успел еще возвратить ему? На какой ответ напрашиваются эти слова? Как не вздумалось писавшему эти странные слова, что ведь противники легко могут сочинить из "их объявление о подписке для вознаграждения редакции "Русского вестника" за убыток, понесенный ей от неаккуратности неизвестного в возвращении двух из числа книг, которые брал он из редакции? Что за радость напрашиваться на осмеяние?
Странное дело, жалкое дело! И вот такими-то делами занимают литераторы публику, и вот такие ссоры и вот так могут еще вестись между нами! Удивительно.