Получив теперь 10-ю книжку "Русского вестника", мы видим, к сожалению, что история, нами рассказанная на предыдущих страницах, обогатилась новым документом. Редакция "Русского вестника" напечатала в этом нумере своего журнала "Объяснение", служащее ответом на статью Мая в "Московских ведомостях". "Объяснение" столько же выше статьи Мая по литературному таланту, с которым написаны если не все, то многие его страницы, сколько уступает ему убедительностью содержания. Прекрасным примером полемической ловкости служит самое начало "Объяснения":
В No 109 "Московских ведомостей" помещена статья под заглавием Краткое сказание о последних деяниях "Русского вестника" и помещена, как замечено редакцией газеты, в интересе гласности. Побуждение весьма естественное и весьма похвальное в редакторе газеты, хоти бы и казенной. Гласность есть, без сомнения, дело полезное. Она выводит на свет клеветы и сплетни, которые плодятся во всякой общественной среде, и дает таким образом возможность изобличать и опровергать их. "Московские ведомости" могли бы сказать в своем примечании, что помещением этой статьи они имели в виду оказать услугу "Русскому вестнику", и мы бы очень охотно поверили им, по крайней мере, вполне согласились бы с ними.
В самом деле, нет ничего на свете сколько-нибудь обращающего на себя внимание, что не возбуждало бы неблагоприятных слухов, выдумок и клевет. Пока слухи остаются слухами и переходят из дома в дом, из уст в уста, нет предела их развитию. Печать, напротив, все отрезвляет, все приводит в должные размеры, и нелепая клевета, вздорная выдумка иногда не требует никаких опровержений и изобличается сама собою, появляясь в печати, если только публика привыкла к гласности, не пугается печатных объяснений как скандалов и не предпочитает им тихих разговоров, как бы ни были они действительно скандалезны. Вот почему мы думаем, что редактор "Московских ведомостей" оказал нам услугу, напечатав сказание о наших деяниях; все обвинения, высказанные в печатной статье, непременно ходили бы в обществе в виде более или менее достоверных слухов с разными дополнениями и украшениями, -- говорим: непременно, потому что, как оказалось, есть люди, очень заинтересованные нами и нашими деяниями. Теперь эти обвинения собраны, тщательно сгруппированы, весьма игриво изложены и сами подлежат суду как публики, так и обвиняемых лиц. То, что было бы для редакции "Русского вестника" таинственным иксом, становится теперь величиной определенной, которую можно и взвесить, и разложить на составные элементы.
Оборот очень искусный. Можно заметить только, что у редакции "Русского вестника" недостало сдержанности, чтобы сохранить во всей статье верность этому вступлению. Дальше попадаются выходки (против редакции "Московских ведомостей", грубостью своею вовсе не соответствующие такому началу, очень сильному своею ироническою любезностью. Эти дальнейшие выходки ослабляют хорошее впечатление, им производимое.
Гласность очень хороша, между прочим, и для уничтожения сплетен, сказала редакция "Русского вестника", и затем продолжает: впрочем, главный, общий факт, выставляемый на вид статьей Мая, так неправдоподобен, что и без помощи гласности никто бы ему не поверил. По словам Мая редактор "Русского вестника" обращается с своими сотрудниками, как начальник с подчиненными. Но, замечает редакция, --
"Русский вестник" издается уже не первый год. В "Русском вестнике" участвовали и участвуют своими трудами лица, принадлежащие к числу лучших деятелей нашей литературы, и не одни литераторы в теснейшем смысле, но и лица, принадлежащие к различным общественным сферам, отличающиеся и дарованиями, и самостоятельным образом мыслей, и нравственным достоинством. Спрашивается, вероятно ли, чтобы эти лица не только согласились выносить подобные отношения к какой бы то ни было редакции в продолжение многих лет или даже одного года, или одного месяца, но даже допустили хоть на минуту самую возможность подобных отношений? Чтобы дать этой фантазии какой-нибудь смысл, надобно ограничить ее размеры, надобно допустить, что не все, а лишь некоторые сотрудники "Русского вестника" находятся в том жалком положении, какое изображает широкая кисть автора статьи. Если бы нашлись такие люди, то они действительно заслуживали бы сожаление или, лучше сказать, они заслуживали бы такое жалкое положение. Все выходки, все обвинения против редакции, собранные автором статьи, падали бы собственно на этих несчастных. Чем хуже деспот, тем презреннее подданные, которые несут его иго. Мы не судьи собственной нашей личности. Но допустим, что мы действительно одержимы бесом властолюбия и исполнены самых дурных наклонностей; тем хуже для тех, кто, сознавая это, негодуя и ропща против нас в душе своей, поддерживал с нами сношения и оставался нашим сотрудником. Чем могли мы прикреплять к себе свободных людей, чем могли действовать на них и порабощать их нашему властолюбию и самоуправству? Как могли бы мы проявить наши деспотические наклонности на людях, которые нам неподвластны? Редакция журнала не есть населенное имение, не есть даже канцелярия. Здесь отношения совершенно свободны, никто ни от кого не зависит, и люди, которые не могут сойтись между собою, могут разойтись без всякого препятствия и затруднения. Если свободный ведет и держит себя по обычаю невольника, то в этом виновата его собственная добрая воля или его природа.
Опять очень искусный оборот. Но положение бывает иногда так невыгодно, что и величайшая полемическая ловкость остается напрасна. Так и тут. Май пустился в неловкую утрировку, редакция "Русского вестника" мастерски схватила эту слабую сторону своего порицателя и повернула его мысли так, что выходит из них едкий намек против него самого и защищаемой им стороны. Но кто не видит, что выставить слабость неловкого адвоката не значит еще опровергнуть сущность дела, неудачно им излагаемого? Каждому понятно, что отношения, за любовь к которым упрекает Май редакцию, только названы им начальническими по неумению его сообразить, что этим словом он дает оружие против себя; каждый чувствует, что дело идет не о "деспотизме", по ироническому выражению редакции "Русского вестника", а просто о некоторых отступлениях от деликатности, может быть и незначительных в сущности, но все-таки неприятных для людей, подвергающихся им. Опять, кто не знает, что при наших привычках люди очень почтенные, благородные, глубоко сознающие свое достоинство, умеющие даже защитить его в крайних случаях, часто бывают расположены считать неуместным громко высказывать неудовольствие, когда бывают оскорбляемы не слишком уже тяжело? Ведь сам "Русский вестник" прекрасно говорит об этом общем нашем недостатке: обижаться и, однакоже, молчать, чувствовать неприятность и переносить ее. Ведь у нас желающий может быть менее деликатным, чем следовало бы; вот об этом следовало бы подумать редакции "Русского вестника". О том, что она деспотствует, нелепо и говорить. Но, быть может, небесполезно было бы не забывать, что не следует пользоваться переносливостыю, составляющею слабость почти каждого, воспитанного в наших обычаях: во-первых, нехорошо пользоваться слабостями; во-вторых, это, наконец, приводит к ссорам, нимало не нужным ни для кого и очень вредным для тех самих, которые (тоже без всякой нужды) пользуются слабостями до того, что люди теряют охоту иметь с ними дело.
После этого в "Объяснении" прекрасно излагаются понятия редакции "Русского вестника" об обязанностях редакции всякого, а в особенности русского журнала, и о том, какие условия должны соблюдать, какими основаниями руководиться в случаях надобности переделывать статью. Эти понятия вообще справедливы, но, значит, иногда они не соблюдались, если возникали неудовольствия. Кто не делает ошибок, опрометчивостей? Но ведь есть же средство поправлять их; оно очень просто: не должно уходить в нимб непогрешительности и самоуверенности от дружелюбных объяснений с человеком, который думает, что вы сделали ошибку против него.
Затем объясняется очень подробно, что редакция "Русского вестника" имела полное право поступать с статьями гг. Благовещенского и Утина так, как поступала. Имела или не имела формальное право, вовсе не в том дело; оно в том, что гг. Благовещенский и Утин остались недовольны поступками редакции "Русского вестника" относительно их, а редакция остается довольна своими действиями в этих случаях. То и беда, что неумеренность или неосторожность в пользовании правом, которое бесспорно имеете вы, ведет иногда к возбуждению неудовольствия в людях, с которыми вовсе не нужно было бы иметь неприятностей. Этого-то и нужно избегать, а не удовлетворяться повторением гордых слов: "я имел право"; не в том сила, имели ли мы права, -- сила в том, благоразумны ли мы были. Вот и теперь, например: бесспорно, редакция "Русского вестника" имела полное право излагать историю того, на каком основании переделывала она статью г. Благовещенского; но благоразумно ли она делает, излагая ее? Ведь она этим наносит новое оскорбление г. Благовещенскому. К чему же? Полезно ли это для нее самой? И чем заслужил г. Благовещенский, чтобы ему наносили неприятности из-за того, что поссорились с каким-то г. Маем, до чего г. Благовещенскому, конечно, не было и нет никакого дела? Если вы хотели ссориться с ним (чего вы совершенно не хотели, это по всему видно; мы верим вам, ваши слова об этом согласны с фактами), то и ссорились бы прямо с ним, прямо по его делу -- это не было бы обидно ему; а то, что вы делаете? Ввязываете человека в чужую неприятную историю -- это уже очень обидно. Неблагоразумно, неблагоразумно.
Идем далее, -- вот добрались и до настоящего предмета "Объяснения", до статьи г. Мая. С таким плохим бойцом сражаться нетрудно: редакция очень ловко и едко ловит его на собственных его словах и доказывает, что напрасно он не хочет казаться партизаном г-жи Тур, когда сам проговаривается об этом, что непохвальным делом он занимался, собирая слухи и читая чужие письма, что очень смешно рассуждает он о дозволительности примечаний от редакции в начале или средине и недозволительности их в конце статей, что утрировкою выражений примечания, сделанного к статье г-жи Тур, он сам бьет себя, и т. д. и т. д., -- все очень хорошо, а все-таки за по биением Мая остается неразбитым основание дела. Редакция очень искусно обходит его, но ведь заметно, что она обходит его, и думается: значит, в деле этом есть что-то неловкое, неудобное, для оправдания, -- как будто какие-то пустые мелочи, из-за которых не приходилось бы порядочным людям начинать ссору с сотрудником, приносившим пользу их журналу. Как тут все что-то не клеится с оправданиями, заметим( на двух-трех примерах. Май спрашивал, хорошо ли было бы, если бы редакция вводила в печатную полемику некоторые выражения из писем г-жи Тур, не предназначавшихся для печати? Редакция отвечает: