Он взошел вместе с братом. Теперь, брат не выдал меня ему: брат понял мой умоляющий взгляд и оставил нас.
-- Вы очень переменились в эти три года,-- сказал он, когда мы остались одни. -- Я не узнал бы вас.
-- Что пользы, Петр Николаевич?-- сказала я.
-- Я хотел видеть вас, чтобы отдать ваше письмо, сказал он. -- Я не хотел доверять его Грише, я не мог подвергать вас опасности, возвращая его в книге. Я не отдал его. Это потому, что я не видал вас три года. Вы много переменились. Я не отдам его. Вы много переменились.
-- Что пользы, Петр Николаевич?-- сказала я. -- Я понимаю свое безрассудство.
-- Нет, Лизавета Арсеньевна: оно не в том, о чем вы думаете, сказал он.
Ему нетрудно было угадать мысль, которая возвратила меня к унылому благоразумию. Все говорило о ней: березовая мебель нашей гостиной, ситцевое платье матушки, белые стены моей комнаты без обоев, белые полосы ее крашеного пола, простые крашеные стулья, кровать, столик в ней, мое кисейное платье, мытое два раза.
-- Ваше безрассудство не в том, о чем вы думаете, Лизавета Арсеньевна,-- сказал он.-- Если 6 я мог перемениться... Но это невозможно. Выслушайте меня: я буду говорить с вами откровенно.
Мне странны были слова, которые я услышала от него. Тогда я мало понимала их; не совсем понимаю и теперь. Но помню. Мы часто возвращались к этому, когда я говорила, что не верю в его бесхарактерность, и доказывала, что он должен перемениться, и может, если захочет.
-- Правда ваша,-- отвечал он на это,-- у меня нет недостатка в силе воли; но моя воля не имеет причины изменяться. Я давно потерял охоту дорожить собою; потому что потерял всякое уважение к себе. Не подумайте, что моя пошлая жизнь отняла его у меня. Нет: пьянство, игра, кутеж, эти вещи не важны; я стыдился б их лишь тогда, если бы думал, что они в самом деле занимают меня. Я знаю, что если бы захотел, без усилия бросил бы эти пустяки. Я выше их; они не марают меня передо мною самим. Но есть другая вещь, над которою я не властен: она настоящая причина моего неуважения к себе.