Было 4 декабря,-- именины Вареньки Каталонской, второй сестры Машеньки. Мы были вечером у них. Съезжались или сходились гости. Приехали Ершовы. Ершов сказал нам:
-- А что, вы слышали, или нет: Лачинов умер.
-- Умер?-- Отчего?-- спросила маменька, опечаленная: она очень любила Лачинова.
-- От того, от чего следовало ожидать: от водки, сказал Ершов.
Все стали жалеть и потом говорить, что это надобно было предвидеть.
Теперь, жалость заглушала во мне неприятное чувство к нему. Я много и долго плакала о человеке, которого я не могла видеть без отвращения, который медленно убивал и убил себя недостойным, гадким образом жизни, но и в своем падении оставался добр, благороден... который выказывал искреннюю, теплую дружбу ко мне...
-- Сказать ли?-- я несколько раз плакала о том, что я не красавица. Никогда, ни прежде, ни после я не огорчалась этим. Но тогда я плакала. -- "Если б я была красавица, он полюбил бы меня, и я спасла бы его",-- думала я.--Ребяческая мысль. Но я не стыжуся ее: я ошибалась, но оттого, что мне было горько, что он погиб.
V
БОГАТОЕ ПРИДАНОЕ
На рождество, мы получили от брата письмо, в котором он говорил, что переходит из Казанского университета в Петербургский, потом, он стал писать из Петербурга, что его денежные дела очень хороши;-- что он откладывает деньги;-- что он не думает никогда иметь надобности в отложенных небольших деньгах; что поэтому он думает употребить их на пользу родных. Какие дела у него? откуда деньги?-- он не писал; но маменька и я без труда отгадывали: он уж и в Казани имел уроки; в Петербурге это легче, и уроки бывают лучше. Мы догадывались и о другом: он очень серьезный человек; может быть, он получил работу в каком-нибудь журнале. Мне показалось даже, что я вижу слог и мысли брата в некоторых статьях одного из хороших журналов. Я спрашивала его. Он отвечал: "это статьи не мои, но действительно, я работаю в журнале, который ты назвала".