Я принялась не на шутку бранить ее и бранила больше, чем она стоила. Забавная выходка о влюбленности была последнею ее данью ребяческой ветрености.
На другое утро, Симонов приехал к Анне Ларионовне просить руки Машеньки. Невозможно описать радость Анны Ларионовны, Василия Ильича, даже моих старших.
Все было прозаично в этом сватовстве; даже и та причина, по которой свадьба была отложена довольно надолго. Симонову хотелось, чтобы квартира, которую нанял он, была хорошо отделана и меблирована. Оклеить стены порядочными обоями,-- тогда еще довольно большая редкость в нашем городе,-- сделать драпри, хорошие ручки в дверях -- это можно бы кончить в одну минуту. Но меблировка -- это была длинная история. В нашем городе, хоть и очень большом, не было тогда магазинов готовой мебели, и если вы хотели иметь порядочную, надо было заказывать ее и ждать много времени.
У меня радовалось сердце на Машеньку и ее жениха. Симонов был совершенно порядочный человек, добрый, рассудительный. Он занимал прекрасную должность. Все обещало моей милой Машеньке беззаботную, прекрасную жизнь в довольстве, даже изобилии, без всяких неприятностей. У Симонова была тихая, но глубокая любовь к ней. Машенька, добрая и умная, привязалась к нему самою нежною дружбою. Когда я стыдила ее накануне помолвки за ее соображение о важном недостатке, что она не влюблена, она совершенно справедливо говорила, что я слишком придираюсь к необдуманному слову. Если тогда она еще не понимала, то очень скоро поняла пустоту его, когда увидела заботливость жениха о ее счастье и когда признательность за ее любовь пробудила в ней самой чувство, посерьезнее романической экзальтации. Нельзя было не полюбить этого истинно доброго человека. В его и ее симпатии не было одурения, которое очень поэтично, и столько же глупо, но было то, что гораздо лучше: спокойное, рассудительное и сильное расположение друг к другу.
Отделка квартиры была давно кончена, заказанная мебель почти готова. Можно было назначить день свадьбы. Назначили его. Он пришел. В восемь часов вечера, мы должны были отправиться в церковь.
Утро маменька, я, сестра провели у Каталонских, помогая хлопотам о нарядах невесты. Потом надобно было нам позаботиться и о своем туалете,-- моем и Сашином: Саша была уж не маленькая: ей почти исполнилось пятнадцать лет, она тоже должна была провожать невесту. После обеда я осталась дома докончить свои занятия собою и сестрою; часов в шесть я обещалась притти опять к Каталонским, помогать одевать невесту к венцу.
Я причесывала голову Саше. Маменька смотрела и делала свои замечания о наших уборах,-- я думаю; что это было в конце пятого часа;-- вбежала служанка Каталонских и торопливо, тревожно сказала: -- "Марьи Васильевны нет у вас? Господи, я так того и ждала, что нет!" -- Она всплеснула руками. -- "Что такее?-- спросили мы, перепуганные ее отчаянной жестикуляцией, да и странными словами. -- Господи! У нас бог знает что делается! Марьи Васильевны нет! Татьяна Ивановна, пожалуйте!-- Лизавета Арсеньевна, матушка, барышня, бегите к нам!" -- она опять всплеснула руками и убежала.
Я побежала вслед за нею. -- У Каталонских было невообразимое смятение. Василий Ильич, сам наполовину потеряв рассудок, уговаривал детей молчать, совал им пряники и варенье, рвал на себе волосы, то пускался в перебранку с Дарьей Ильиничною. Анна Ларионовна лежала в истерическом припадке и кричала: "Машенька, где ты? Отдайте мне мою дочь!"
Так отозвалась забытая было всеми нами влюбленность Машеньки к Чекмареву. Вот как произошло это.
В нашем городе не было тогда и наемных карет, как не было мебельных магазинов. Для свадебных поездов, небогатые люди брали экипажи у губернских аристократов.