В этом году, мне уже не было надобности принуждать Сашу писать к нему. Она заставляла меня читать его письма к ней. -- "Хорошо, Саша, прочту; но прошу тебя помнить наш уговор, что этим я избавлюсь от скуки читать твои ответы". Она все порывалась убеждать меня своими письмами в своей любви к нему, как убеждала его письмами в его любви к ней.

Расчеты Аркаши были умеренны, поэтому должны были оправдаться. Когда он кончил курс, ему было дано уверение, чго они исполнятся. Но, как и обыкновеннее всего, не обошлось без некоторых отсрочек и задержек. Впрочем, я находила, что это тем лучше: оба они были еще так молоды.

Аркаша кончил курс кандидатом, как обещался мне и себе. На просьбу о месте в нашей гимназии, ему отвечали: "Теперь вакансии там нет, вы знаете. Но скоро должна быть: учитель истории этой гимназии получит первое место инспектора, какое откроется в нашем округе. На его вакансию будете назначены вы".-- Он мог быть уверен, что слово будет сдержано. Потому, хорошо было и это. Но когда откроется вакансия инспектора где-нибудь и освободит для Аркаши место учителя истории в нашей гимназии?-- Как рассчитывать?-- может быть, через неделю;-- может быть, только через год.

Аркаша приехал к нам; советовался со мною, с нашими. Он говорил, что неблагоразумно было бы ждать, сложа руки. Он отгадал этим и наши мысли. Он стал совершенно основательным человеком. Я радовалась на него. Он поехал к богатому помещику, готовить его сына в университет. Денежные условия были очень хороши. Помещик был так мил и деликатен, что приезжал знакомиться с нами. Он понравился мне: добрый человек, с которым не будет кляуз. Было переговорено и о том случае, если бы место учителя открылось раньше следующего" лета: если так, воспитанник переехал бы жить к Аркаше, то есть в наш дом. Деревня была только в 60 верстах от нашего города. Аркаша мог приезжать к нам почти каждую неделю, Наши воскресенья и праздники оживлялись его веселостью.

Все это было так хорошо...

В этом спокойствии, довольстве, счастьи шла моя жизнь с весны 1853 г., весь 1854 год,-- продолжала итти в 1855 году.

"Моя жизнь" -- а я еще ничего не говорила о ней; я все рассказывала о других: о Машеньке, об Аркаше, о моей сестре, Что стала бы я рассказывать о моей жизни? В ней уже давно не было ничего, о чем могло бы вспоминаться и мне самой. -- Но она не была скучна. Меня занимало хозяйство, Я читала. Я училась по-французски;-- зачем?-- чтобы делать что-нибудь; я не предвидела, что это со временем пригодится мне. -- Я виделась с моими знакомыми; видеться с некоторыми из них было приятно мне: не все подруги мои были скучные, а две-три и действительно нравились мне. -- Я не чуждалась и развлечений, какие представлялись в нашем небогатом обществе: редкий месяц я не танцовала; иной и не один раз. Я не бывала бы на этих вечерах, если бы не находила удовольствия на них. Для выездов мне надобно было много хлопотать с моими нарядами; я любила быть хорошо одета и дома. Я любила наряжать сестру. Поэтому, кроме шитья, мне приходилось очень много гладить, довольно много мыть: служанки в нашем кругу не мастерицы обращаться с кисеею, газом, тюлем. -- Несколько раз в году мы бывали в театре; наш театр начинал казаться мне очень плох, но все-таки я любила его. В одну из этих зим, приезжала в наш город Ниссен-Саломан; услышав ее пение, я больше прежнего полюбила музыку. Брат имел любезность показать мне несколько опер. -- Зимою, мы часто катались по широкому полю льда моей милой Волги. Это было очень весело: благодаря холоду и гладкому пути, наша лошадь вспоминала свои давние годы и бежала прекрасною рысью. Летом, иногда мы ездили на острова или на тот берег Волги. С весны до осени, я неутомимо зазывала своих на прогулки по садам в горах, с рощами: пристрастие к ним сохранилось у меня. Все было так хорошо.

Вот искренний, полный отчет о моей жизни до осени 1855 года. Я не скрыла моих заблуждений, которых не знал никто, кроме одной меня. Все близкие считали меня менее слабою, нежели какою знаете меня вы, прочитавшие эти страницы. Кому было известно, что и я когда-то мечтала? Кому было известно, что и я когда-то имела безрассудство написать к молодому человеку, признаться ему в любви. Никто не предполагал в моем прошедшем таких увлечений. Моя мать, мои подруги не скоро уверились бы, что я не шучу, если б я вздумала рассказать им об этих моих воспоминаниях, Они не нашли бы в моих прежних годах времени, когда я казалась бы способна к этому. Много лет тому назад, они видели меня девчонкою веселою, смелою, но серьезною во всем серьезном. А с тех пор, как я перестала быть ребенком, они знали во мне девушку строгую, холодную, говорившую только о вещах, которыми заняты пожилые женщины.

Я не была дурна собою, и с той поры, когда увидела себя безопасною от наших молодых людей, не была лишнею в обществе молодежи: мои подруги находили, что со мною оно веселее. Я не дичилась и тех кавалеров, которые любезничали с ними; с теми, которые были женихами или поклонниками подруг, нравившихся мне, я была даже хороша. Но вся молодежь в шутку называла меня "наша молодая тетушка".

Я помнила, что если всегда казалась, то не всегда была такою благоразумно-холодною. Но это было так давно, и мои увлечения были так ничтожны, я так легко,-- мне казалось, так легко победила их, стала так чужда им... Я вспоминала о них лишь для того, чтобы сохранять снисходительность к увлечениям других. Я думала, что отжила мою молодость. Правда, на моих щеках был ее румянец, но в груди у меня царствовала безмятежная рассудительность; я радовалась ей, верила в непоколебимость моего спокойного счастия и не жалела о том, что отжила свою молодость.