В первом, я видела себя на вечере у Шатиловых. Мы танцуем кадриль. Мой кавалер -- кто-то незнакомый, но такой же, как все наши молодые люди, даже хуже многих. Он танцует довольно дурно. Лицо его некрасиво и вообще он не нравится мне. Мы кончили фигуру и садимся, пока танцуют другие пары. Мой кавалер, садясь, не выпускает мою руку из своей и смотрит на меня. Я чувствую, что кровь приливает к моему лицу, в глазах у меня темнеет; я падаю в обморок и сон исчезает в полупробуждении от стеснения в груди.
Опять я вижу, мы сидим в нашей гостиной: мать, я и какой-то гость, молодой человек. Он смотрит на меня; мать улыбается. Лицо его не нравится мне. Но он смотрит на меня так пристально, что я не могу оторвать взгляда от его глаз. Я опять чувствую, что кровь приливает к моему лицу, голова моя тяжелеет; я чувствую стеснение в груди, мне трудно дышать; я делаю усилие вздохнуть, у меня вырывается стон и я пробуждаюсь.
В первый раз, я полуочнулась от испуга и от стеснения в груди. Во второй раз, меня пробудила невыносимая боль в груди. Но это мучение было соединено с такою негою, что когда мои мысли начали путаться в новой дремоте, мне хотелось вновь испытать это чувство; и сон, окончательно пробудивший меня, был также мучительно сладок. Я видела, что мы с Анною Ла-рионовною сидим на бульваре. Солнце заходит. Липы бульвара цветут; теплый воздух благоухает. По моим жилам разливается теплота, щеки мои горят, грудь стесняется томною негою. Анна Ларионовна говорит: "не правда ли, прекрасный вечер?-- Что с вами, Лиза? Вам дурно?" -- "Да", хочу сказать я, и вместо ответа у меня вырывается стон, и я пробуждаюсь.
Я встала недовольная собою и несколько испуганная. Что такое со мною? Здорова ли я?-- и мне вспомнился целый ряд болезненных пароксизмов, которые до сих пор казались мне не стоящими внимания. В них было то же, что в этом; но в этом ясны были черты, которых я не замечала в своих прежних болезненных пробуждениях; теперь я увидела, что эти черты были и в некоторых из прежних пробуждений с тяжестью в груди и в голове,-- быть может, во многих из них,-- быть может во всех --почему я знала?-- я не понимала их хорошенько, я не занималась ими. Теперь не могла не заняться: черты, выступившие в моем тройном сновидении, были слишком дурны и страшны.
Вот эти страшные черты, обнаружившиеся теперь для меня: страдание, от которого три раза пробуждалась я в то утро, было тесно связано с грезами сновидений. Мне вспомнилось, что и прежде, когда я, проснувшись, имела болезненное ощущение, мне виделись сны. Я не замечала этих сновидений, не думала о них, потому что они были ничтожны, не представляли никакой разницы от обыкновенных снов, которыми не стоит заниматься. Это были мелочные сцены в обыденной обстановке; чаще всего какие-нибудь неважные разговоры с моею матерью, с Анною Ларионовною, с подругами, вроде последного сна этого утра. Как могла я прежде придавать им хоть малейшее значение?-- Но теперь, два первые сна не были похожи на мои обыкновенные сновидения: в них участвовал молодой человек и его взгляд приводил меня в болезненное волнение. Мне помнилось тогда, молодые люди никогда не снились мне с той давней поры, как я перестала влюбляться.
Что ж такое эти прежние сны, которыми я пренебрегала? Неужели и прежде были у меня такие дурные сны, как первые два нынешнего утра?.. Неужели я осталась в снах тем, чем перестала быть наяву с тех пор, как бросила мечтать,-- фантазеркою?
В первом сне, я чувствовала только страдание; во втором, оно было соединено с невыразимою негою, и в третьем также. -- Я вспомнила, что и прежде чувствовала иногда сладкую томность, пробуждаясь с болезненным ощущением. Прежде, я не обращала внимания на нее, потому что она не была сильна, и я принимала ее за обыкновенное приятное чувство теплоты, которое часто удерживало меня в постели, н знакомо всем с детства. Теперь, я не могла не видеть: эта нега происходила от волнения крови, которое возбуждалось во мне взглядом мужчины. Я сознавала это во втором сне нынешнего утра, и мне припомнилось несколько подобных сцен в моих прежних снах. -- "Не это ли называется страстью?" -- подумала я и похолодела от ужаса.
Я не могла не испугаться. Дремота после второго сна и первого полного пробуждения представляла симптом, который получал роковое значение для моей будущности, если то, что я испытывала, действительно была страсть; задремав, я желала, чтобы повторилась нега, бывшая в мучении моего второго сна. -- "Неужели я попадаю под господство страсти?" -- думала я, и мне вспомнилось все, что я читала о непреодолимой силе страсти.
До сих пор, я думала, что патетические страницы романов о могуществе страсти -- выдумка, игра в красноречие, щегольство автора талантом описывать и прикрашивать. Я была уверена, что страдания и приключения героинь романов происходят лишь от недостатка серьезности в их мыслях; что если б эти барышни и дамы побольше занимались прозаическими заботами обыденной жизни, если бы понимали пустоту и вред мечтательности, они легко подавили бы порывы праздного воображения; когда-то я сама успела сделать это;-- а все их увлечения основываются лишь на мечтательности, казалось мне. -- Теперь, мне открывалось совершенно иное: во мне проявлялась какая-то сила, в которой нет ни малейшего оттенка фантастичности, и овладевала не воображением, а всем организмом моим. Мои первые два сна нынешнего утра были так будничны, просты, что фантазия, очевидно, не имела никакого интереса в этих сценах, не действовала на них; в моем третьем сне, вовсе и не было никакой воображаемой сцены; не было и мужчины, не было ничего похожего на мечтательность: я сидела на бульваре и не думала ни о чем; я только дышала теплым, благоухающим воздухом;-- и мною овладело такое же волнение. Тут уж не могло нисколько участвовать воображение; это просто было чувство всего моего организма, главным образом груди, от волнения крови.
Теперь я поняла, что такое значат слова "волнение страсти",-- или вообразила, что поняла их. Прежде, мне казалось, что ими выражаются те ребяческие шаловливые вспыхивания щек от глупенькой застенчивости, которыми забавлялась моя детская живость в те давние годы, когда я влюблялась и болтала с подругами о восторгах и мучениях своей любви. Нет, тогда мое сердце билось только из страха, что меня побранит маменька, если услышит, что я влюблена,-- посмеются надо мною все старшие, если заметят, что я обожаю; я краснела только от робости, что скажут; "ах, как стыдно!-- какая глупая, ветреная девочка!" -- Теперь, в этих снах не было мысли ни о ком и ни о чем: никому нечего видеть, нечего осудить; я чувствовала то, чего никогда не знала; я чувствовала, что кровь согревается, согревается в моих жилах, кипит и душит меня.