Но мои мысли еще оставались чисты, мой рассудок был силен, воля моя тверда. Я увидела, что напрасно было бы продолжать принимать хинин. Но я хотела найти другие лекарства; искала их, нашла, стала употреблять.

Скольких трудов стоило мне достать лечебник так, чтобы не встревожить родных! Я достала его. Каким стыдом горели мои щеки, когда я читала его!-- Там говорилось о стольких вещах, непонятных мне до той поры,-- какое отвращение возбуждали они во мне, и как дрожала я от горьких слез, убеждаясь, что мои опасения не обманули меня, что в самом деле во мне кипит страсть!-- и что такое страсть!-- не то, что я воображала... Вот, что значили рассказы замужних подруг!-- не напрасно я чувствовала отвращение при мысли о их жизни: как гадко, о чем говорили они, как о наслаждении... меня тошнило, когда я поняла то, чем инстинктивно гнушалась, когда еще и не представляла себе ничего определенного.

Очень многое в лечебнике и в воспоминаниях о восторгах замужних подруг поняла я совершенно ошибочно. Многое в лечебнике осталось и совершенно непонятно. Но слова, в которых излагались гигиенические правила, были ясны для меня.

Разумеется, я не могла сделать правильную диагностику, спутывала все, что говорится о разных видах расстройства в организме девушек, подобных мне по чистому образу жизни, применила к себе и такие советы, которые относились к совершенно иным состояниям организма, лишь бы замечала в их симптомах удушье, волнение крови, страстные мечты. Но моя воля была тверда: как ни тяжела была теория лечения, которую вообразила я полезною себе, я не имела недостатка в решимости и настойчивости. Я стала строго соблюдать все предосторожности, какие вычитала из лечебника. -- С детства, я привыкла спать на пуховой перине. Надобно было заменить ее матрацом. Но у нас в доме не было ни одного матраца. Купить?-- Какой предлог нашла бы я купить его?-- Мне казалось, что из одного слова о нем мать поймет все. Я и без того жила в постоянном опасении, чтоб она не догадалась. Когда мать взглядывала на меня, я боялась не увидит ли она какой-нибудь перемены на моем лице: не осталось ли блеска или томности в моих глазах, не бледны ли мои щеки, не кажусь ли я унылою, измученною. Мой страх за свое лицо и его выражение был еще напрасен: мое здоровье было крепко, и я хорошо владела собою. Я радовалась, что мать продолжает быть уверена в моем прозаическом, холодном благоразумии, и не хотела возбуждать внимания к себе никакою новостью. -- В моей комнате лежал небольшой дешевый ковер. Я вздумала, что он еще лучше матраца будет служить для моей цели. Каждый вечер, я выжидала позднего времени, когда уже нельзя было опасаться, что сестра взойдет ко мне, запирала дверь моей комнаты на крючок, снимала с моей кровати пуховик, покрывала ее ковром. Я не могла привыкнуть к такой жесткой постели. Мои кости болели от нее, но что это значит! Лишь бы вылечиться!

Лечебник говорил, что не должно одеваться на сон слишком тепло. Я была изнежена и в этом. Но я отказалась от моего стеганого одеяла и стала покрываться летним. Часто, я дрожала и не могла заснуть; еще чаще, холод будил меня слишком рано и не давал заснуть вновь. Но я терпеливо переносила и недостаток сна, хоть он был очень тяжел для меня.

Я никогда не была обжорою. Но я была молода и здорова, и пользовалась хорошим аппетитом. Поэтому, каждый обед, каждый ужин мне была нужна довольно сильная борьба с ним. Сама по себе, и она не была важна для меня. Но она очень затруднялась родственною заботливостью отца и особенно матери: хочется есть и уговаривают скушать еще кусочек -- в двадцать два года, это соблазнительно. Кроме борьбы, была и опасность: часто, меня спрашивали, не больна ли я, что у меня так мало аппетита. Иногда, я выдумывала головную боль. Но иногда, считала надобностью нарушить мою диэту, чтобы не навлечь подозрения или не возбудить серьезного беспокойства за мое здоровье.

Я работала доупада и с тем вместе избегала всякого живого движения, чтобы не разгорячить крови. А я имела прежде веселый характер и молодое здоровье требовало не морить себя отречением от живости.

Мало ли чего другого делала я над собою?-- Все, чем изнуряли себя аскеты. Я не жалела мучить себя.

Не долго я обольщалась надеждою, что суровые предосторожности излечат меня. Сны мои возобновились, пароксизмы их делались все сильнее. Но по теории, вычитанной из лечебника, я думала, что если мое самоизнурение не побеждает болезнь, даже не останавливает ее усиления, то она стала бы развиваться еще быстрее, сделалась бы еще тяжелее, когда бы я отказалась от гигиенических пособий против нее: они по крайней мере смягчают мои пароксизмы, думала я и продолжала свой аскетизм. -- Скоро, я принуждена была отказаться от одного из правил, которым истязала себя.

-- Лиза, ты, должно быть, только не говоришь, а не совсем здорова, сказала однажды матушка:-- Не пренебрегай этим, друг мой.