-- Нет, я здорова, маменька, отвечала я хладнокровно и смело. Я уже привыкла к этим вопросам, и до сих пор мне удавалось хорошо отделываться от них. Но теперь, матушка не отступалась:
-- Отчего ты так худеешь, Лиза? Я уже давно смотрю на тебя: ты с каждым днем худеешь. И очень часто, у тебя слишком мало аппетита. А за ужином ты вовсе ничего не ешь.
-- Не знаю, маменька; мне кажется, я ем довольно.
-- Какой же это аппетит, Лиза? разве прежде ты ела меньше сестры или меня?-- А теперь!-- она стала перечислять, сколько съела я в этот день; вчера: -- какая это еда? А главное, ты худеешь.
Я едва могла прекратить ее заботливые сомнения.
Дня через два, три мы поехали на вечер к Ершовым. Там было много людей, с которыми я виделась нечасто. От них я услышала замечания, что я очень похудела.
На другой день, матушка с новою настойчивостью стала говорить, что, вероятно, я нездорова; иначе, отчего же мне худеть?-- "Вчера, даже все посторонние люди говорили мне, что ты очень худа".-- Еще труднее, нежели в прошлый раз было отстоять, что я не простудилась, что грудь моя не слаба, что я не стала бы пренебрегать болезнью, если бы чувствовала себя нездоровою. Я едва могла отклонить матушку от намерения попросить медика; медика!-- который, как взглянет на меня, поймет все!-- Но я отбилась от этого ужасного желания матушки.
-- Что ж это с тобою, Лиза, если ты не можешь пожаловаться ни на какую болезнь?-- продолжала матушка. -- Если ты здорова, а так худеешь, то нет ли у тебя какого душевного огорчения? Не расстроена ли ты какою неприятностью? Нет ли у тебя какой-нибудь тайной печали?
Эти вопросы встревожили меня еще больше предположений о болезни. Я увидела необходимость прекратить мою диэту: иначе, казалось мне, мать отгадает мое душевное состояние. Я перестала изнурять себя голодом и начала поправляться, полнеть, стала опять румяною. Мать успокоилась. И я сама почувствовала надежду: когда я начала есть попрежнему, пароксизмы ослабели.
Но не надолго. Скоро, опять достигли прежней силы; а потом, становились все сильнее.