-- Давно я не бывала у тебя в гостях, Лиза, сказала матушка вечером. -- Сходить, посмотреть как ты поживаешь.
Мы пошли в мою комнату. Я предчувствозала, что матушка хочет иметь разговор со мною: еще с обеда она часто, украдкою, посматривала на меня. Сестры моей не было за чаем: матушка дала ей какое-то поручение к Анне Ларионовне. Тогда же я увидела, что матушка только хочет удалить Сашу, чтоб она не вбегала, не помешала нашему разговору. Трудно сказать, что я вынесла в эти долгие часы с визита медика до разговора, которого ждала: "Он понял причину моей истерики, он сказал ее по-латыни моему прежнему медику: теперь маменька знает все; что я буду отвечать ей?" Я умирала от стыда.
-- Садись подле меня друг мой,-- начала матушка. -- Я должна поговорить с тобою. Понимаешь ли ты причину своей болезни?
Я готова была броситься на колени и вскричать: "Простите меня! Я сама презираю себя!" Но матушка не дала мне времени отвечать: она видела, какое действие произвел на меня ее вопрос, и спешила ободрить меня; торопливо она положила руку на плечо мне; нежно наклонила к себе голову и стала гладить мои волосы;-- "Я не умела начать, как должно, Лиза,-- говорила она. -- Не огорчайся на меня; я не хотела опечаливать тебя еще больше, когда ты и без того уже расстроена". -- Разумеется, я могла только плакать. Но я знала, что это вредно мне, и успела успокоиться. Теперь, я очень сильно умела владеть собою; пароксизмы бывали так мучительны, что мне нельзя было не выучиться самообладанию.
-- Я всегда удивлялась тебе, Лиза,-- опять начала она,-- ты не похожа на молодую девушку. Но твои лета еще не ушли, мой друг. Правда, тебе уже двадцать три года; но только наша глупая старина считает это слишком большими годами. Посмотри на людей образованного, богатого общества; они гораздо умнее нас в этом отношении. У них и в восемнадцать, и даже в девятнадцать лет девушка считается еще слишком молодою, и нередко невесте бывает двадцать пять лет. Что ж такое?-- Лишь была бы соответственность по летам между молодыми.
Она помолчала, думая, не скажу ли я чего-нибудь; может быть, ей и думалось, что я могу сколько-нибудь поверить ее словам. Но если я была больна, то не была же безрассудна. -- Лета, лета!-- не лета, но где же мои женихи?
-- Не думай также о том,-- начала Опять матушка, видя, что я молчу. -- Не думай также о том, Лиза, что вот уже три года никто не сватал тебя,-- начала она,-- это происходило только оттого, что ты так держишь себя.
-- Маменька, как же я держу себя?-- Уже несколько лет я весела и разговорчива в обществе.
-- Теперь, Лиза, ты чувствуешь свою ошибку, или, лучше сказать, мою. Быть может, ты обвиняешь меня. Точно; я не могу оправдать себя, мой друг. Я должна была объяснить тебе. Но как же говорить об этом? Это очень затруднительно. Думаешь бывало: как я стану давать мыслям дочери такое направление?-- Казалось, нехорошо. То-то наша глупость, наши предрассудки!-- И притом я была так же обманута в тебе, как и ты сама. До нынешнего утра, клянусь тебе богом, друг мой, мне и в голову не приходило, чтобы ты могла чувствовать свою ошибку! Как могла я быть такая слепая? Будто я не знаю, что такое значит истерика!-- Но и не предполагала!-- Твоя наружность, твое обращение, твой характер не допускали такой мысли. Думаю: она бывает и от других причин. Слепая мать, губила дочь!
-- Маменька, вам не за что винить себя. Вы говорили мне тогда, что я могу раскаяться; вы говорили, что я принимаю трудное решение. Маменька, я не жалуюсь на вас. Вы говорили.