-- Говорила!-- но как? могла ли ты понимать это, Лиза?-- предрассудки наши, предрассудки! Губим мы с ними людей.
Что мы говорим? Что я слышу от нее? Она знает все и не презирает меня! Как может она не говорить мне, что я сделалась дурною, гадкою; что все будут презирать меня, если я не выздоровею? Неужели и она думает, что это не зависит от меня?-- Ее слова ободрили меня и я путалась в них, и не знала, что я чувствую: любовь ли к матери, признательность за ее доброту, за то, что она притворяется, будто я не виновата,-- будто может думать, что я не виновата,-- или я негодую на нее?-- Да, я возмущалась ее словами. Мои понятия были строги. "Испорченная женщина" -- "безнравственная женщина" -- беспрестанно возвращалось в моих мыслях о матери: -- "Она считает мою испорченность не преступлением! Я не стала дурна! Но разве я не чувствую сама, что я стала дурна?-- Я была так тверда в наших правилах нравственности, что за отрицание их теряла уважение к матери: она называет их предрассудками!-- Но это возмущение против ее доброты слишком противоречило и моей любви к ней, и моему знанию о том, как безукоризненна моя мать; слишком противоречило и глубокой потребности всего моего страдавшего существа: я мучусь против моей воли, как же я преступна?-- Она права, я не виновата; она отвергает эту нравственность,-- но эта нравственность разрушает меня,-- она права, эта нравственность предрассудок...
Мои мысли были мысли существа страдающего, неспособного понимать утешение, успокоение в ином смысле, как в том, какой подсказывается мучением. Могла ли я понимать умеренные слова матушки? Я хотела видеть в них отрицание всего, что мучило меня, и в том, что называла она предрассудком, я хотела видеть все мои привычные понятия о нравственности... Я не знала, что думать мне, моя голова шла кругом... Не в первый раз отрицание законности всего, что терзало меня, поднималось в моей измученной груди...
Я не могла понимать матушку, Мои мысли шли, шли, низвергая все.
-- В чем тебе винить себя, мой друг?-- говорила и говорила она. -- Кто ж может считать болезнь за вину? Делала ли ты что-нибудь против рассудка, против осторожности?-- разве ты не заботилась о своем здоровье? -- Когда простудишься, бывало, всегда принимаешь все средства; если устаешь, отдыхаешь; давно уж ты стала такая заботливая о себе, что и не сидишь долго по ночам за книгою, и не делаешь, как многие, чтобы в сырую погоду итти в кухню в башмаках; всегда остерегаешься, чтобы не промочить ног; бережешь всегда и грудь, и голову: чем же ты можешь быть виновата в том, что твое здоровье расстроилось?-- Это не твоя вина, мой друг: богу так было угодно, это природа, мой друг... Поэтому, я не вижу, чего тебе краснеть передо мной: это пустой, глупый предрассудок, мой дружок. В одном только ты должна перемениться, когда чувствуешь, что это вредно для твоего здоровья: в том, как держишь себя. -- Ты сказала: "как же я держу себя?" -- На это, мой друг, я замечу тебе одно: вспомни, как ты обращаешься со всеми?-- Так, будто ты моих лет. И я также, мой дружок, не держу себя пугалом и разговариваю, и шучу; тогда у Ершовых, мы все, старики и старухи, даже играли в веревочку, а Устинья Максимовна даже взяла жениха Наденьки вальсировать. Но кто же скажет, что она держит себя моложе наших с нею сорока пяти лет?-- Так и ты: танцуешь, и говоришь, это правда; но все это так, как будто ты наших с нею лет. Будто ты сама не замечаешь, как обращаются с тобой? отчего это? Вспомни, что ты и кстати, и некстати обнаруживаешь, как мало занимает тебя все, чем интересуется девушка, которая еще не отказалась от желания нравиться. Ты даже прямо говоришь, что не имеешь намерения выходить замуж.
-- Маменька, и другие говорят это.
-- Не спорю; но каким голосом, Лиза. И притом у других обращение противоречит их словам. Что я посоветую тебе?-- Ты держишь себя солидно; это прилично твоим летам. Но перестань говорить, что ты решила оставаться в девушках. Тем больше я советую тебе это, что теперь ты не можешь думать и сама, как тогда. Зачем говорить против своих мыслей.
-- Не поздно ли, маменька?
Я видела, что напрасно возмущалась словами матушки: я оклеветала ее в своих мыслях, придавая выражениям ее свой смысл. Она говорила о замужестве. И я сама, теперь уже спокойная, рассудительная, понимала, как всегда, кроме минут беспорядка в моей бедной голове, что я бываю гадкою, безнравственною девушкою в эти хаотические минуты. -- Я давно видела, что мы говорим о замужестве, и сама давно думала только о том, возможно ли для меня замужество. Поэтому, на все ее слова я только сказала с печалью: -- "Не поздно ли, маменька?" -- Я уже давно образумилась и эти слова выражали все мысли, какие имела я с той минуты, как образумилась.
-- Не поздно ли, маменька?-- В этом была такая правда, что она замолчала.