Действительно, было поздно. Уже слишком долго все знали о моем намерении оставаться в девушках. Никто не мог обратить внимания на то, что я перестала говорить об этом своем решении. А что же больше могла я сделать? Неужели предлагать себя в невесты? Но кому, если б я и была способна к такой наглости?
И матушка не могла же рассказывать. "У старшей моей дочери такая болезнь, что ей надобно выйти замуж для поправления здоровья; посватайте ей кого-нибудь, хоть вашего сына", или "вот бы вы и женились на ней".
Но я не знаю, повело ли бы к успеху даже и то, если бы моя мать стала подыскивать мне женихов, или я кокетничать.
Природа и разумная скромная жизнь отца и матери дали мне лицо, черты которого не были неправильны. Воспитание придало ему простое,-- позволю себе сказать: честное, симпатичное выражение. Пока я была здорова, я могла нравиться.
Прежде, я радовалась тому, что я не безобразна. Но я не была так ослеплена, чтобы не замечать того, что стала видеть в зеркале.
В начале моей болезни, правда, я видела в нем не то: часто я казалась и самой себе почти красавицею, как подруги говорили мне, что я похорошела. Черты мои еще оставались молоды. Цвет кожи стал чрезвычайно нежен; румянец или возвышался до живости, или, слегка ослабевая, давал мне интересную томность, а выражение моего лица было, против моей воли, завлекательно, глаза мои сверкали или манили задумчивой негой.
Но недолго давала мне прелесть болезнь, о которой тогда еще не знали мои родные. Когда мои страдания были замечены ими, я уже дурнела и дурнела с каждым днем. Я видела это. Не скрою: мое сердце еще больше ныло от этого: я не любила безобразия.
Лицо мое осунулось. Я сделалась старообразна. Кожа потеряла мягкость, стала шероховата; цвет ее попортился. Иногда, я видела себя почерневшею, иногда, на моем лице проступали желтые, иногда грубые красные пятна... Нет, не стану описывать: мне неприятно вспоминать свое тогдашнее лицо, как неприятно было тогда взглядывать в зеркало. Довольно того, что я очень подурнела.
Кого могла я завлечь, если б и захотела?-- Я понимала, что теперь никто не женился бы на мне иначе, как по расчету. А мое приданое не прельстило бы ни одного не только из тех, которые считались хорошими, -- даже ни одного из посредственных женихов нашего круга. Оно могло доставить мне преимущество над большею частью моих подруг, пока я была соперницею им по красоте и свежести. Подурневшую, постаревшую, меня согласился бы взять разве человек, которого отвергла бы каждая из девиц нашего общества.
А я, безрассудная, попрежнему чувствовала, что не могла бы пойти за человека, который был бы ниже меня по развитию, если я мечтала теперь о муже, то я хотела, чтоб я могла уважать и любить его.