Все это было слишком непохоже на привычки и отношения нашего города. Брат стал чужд по жизни не только нам,-- всему, кроме своего странного Петербурга.
Так он и держал себя с нами: был разговорчив, ласков; с матерью даже нежен. Но охотно слушая нас, охотно рассказывая нам о Петербурге, он ничего не говорил о себе. Не то, чтоб он избегал ответов на расспросы отца и матери о его делах и образе жизни: он описал и свою квартиру, и то, как он проводит день. Но все это были только подробности о его обстановке, о внешней стороне его привычек и занятий, то, что мог бы рассказать его слуга (если бы у него был слуга; но он жил без слуги!). О своих радостях и заботах он ничего не говорил, будто чувствуя, что они были бы неинтересны нам. И правда: даже матушка не замечала, что он не рассказывает ничего из того, о чем идут у него разговоры с близкими ему людьми -- если у него есть близкие люди.
Это замечала только я; потому что у меня одной было на душе много невысказанного и я желала бы найти человека, которому могло бы раскрыться мое бедное сердце,-- зачем?-- не из надежды найти опору себе, избавление: мне не могло быть избавления;-- только потому, что страдающему хочется высказать перед кем-нибудь свое горе.
Я вперед знала, что у брата не будет охоты делаться слушателем моих жалоб на судьбу; и все-таки, хоть я и не надеялась, я была очень опечалена, увидев, что не ошиблась, не надеясь.
Он был ласков и ко мне, но совершенно холоден. При встрече нашей, он заметил: "хоть я и знал, что Лиза была больна всю зиму, но не думал найти ее такою исхудалою. А эго ты налгала на себя, Лиза, что стала ужасна нехороша лицом: напротив, даже интересна. Не для того ли и вздумала худеть, что у вас, вероятно, в моде такие интересные барышни,-- "неземные",-- прибавил он шутя. (В самом деле, после болезни я была так слаба, что страсти уже замолкли во мне; желтые и красные пятна не являлись на лице и кожа стала очень нежная). -- "Надобно больше есть, Лиза,-- продолжал он, шутя. -- Вы, маменька, мало кормите ее". -- После этого, мы стали говорить о других. -- Потом, дня через два, он опять сказал, что ему неприятно видеть, что мое здоровье так мало поправилось. Маменька сказала, что я давно такая и стала рассказывать свои сожаления о моем здоровье; я сказала, что я теперь совершенно здорова и что не каждый, кто не толст и не румян, должен непременно считаться больным; вот, например, хоть он: очень худощав, а мы видим, что у него хорошее здоровье. -- "Я -- другое дело, Лиза: я живу в Петербурге,-- отвечал он. -- А у вас все здоровые -- толстые, по-вашему нельзя не жиреть".-- После этого, брат не говорил ничего особенного ни со мною, ни обо мне. Я и знала вперед, что будет так.
Но тогда же, на третий или четвертый день после его приезда, был разговор о нем самом, и слова, которыми он покончил его, были для меня слишком важны. Я вперед знала, что мои эгоистические надежды и дурны, и несбыточны; я и не могла иметь их; мне казалось, и не имела, а после этих его слов, вовсе выкинула их из головы.
-- А что, Гриша, из твоих разговоров как будто видно, что едва ли ты знаком с кем-нибудь из семейных людей,-- сказала матушка.
Что делать -- материнское сердце!-- ей хотелось стороною подойти к тому, не даст ли он ей надежду иметь невестку.
-- Из женатых?-- мало; впрочем, есть н женатые,-- сказал он. -- Даже знаком с женами двоих,-- нет, ошибся, даже троих. -- Да вы к чему, маменька?-- Он засмеялся. -- Не обзавелся ли невестою, не скрываю ли от вас такой радости?-- Нет, бог миловал. Э, маменька,-- продолжал он серьезно. -- В Петербурге нельзя баловать себя такою роскошью. Я и один-то едва могу жить. Право, и одному-то не очень сытно.
Что ж было мне мечтать после этого?-- Да и прежде я знала, что это невозможно.